1942
Меня не должно быть здесь, но альтернатива еще хуже, поэтому я делаю то, что необходимо. Обостренные чувства предупреждают меня о чьем-то приближении, но прошлая жизнь в слепоте позволяет быстро распознать шаги Фарли.
В абсолютной тьме облачной ночи я шепчу.
— Фарли, это Джексон.
Шаги на мгновение останавливаются, затем Фарли спешит ко мне и заключает в мужские объятия, его голова едва достает мне до плеч.
— Прошло слишком много времени, Джексон. Мы начали бояться за тебя.
Я обнимаю его в ответ.
— Я в порядке. На самом деле, лучше, чем в порядке. Я вижу.
— Что? — несмотря на темноту, я могу разглядеть детали лица Фарли. Длинное и худое, как и все остальное в нем. Волосы белые и зачесаны назад, но глаза такие добрые, какими я всегда их представлял. Я борюсь с желанием снова обнять его. Вот о ком я думаю, когда кто-то спрашивает меня об отце. — Как это возможно?
— Я могу рассказать тебе все, что знаю, но у меня мало времени. Я уже подверг риску тебя и маму, приехав сюда. Скоро произойдет нечто такое, из-за чего я не смогу вернуться домой, по крайней мере, до окончания войны, но я не мог уехать не…
— Не увидев лицо своей матери.
Он хорошо меня знает. Я проглатываю ком, который на мгновение застревает в горле.
— Я полон решимости вернуться, Фарли, но на всякий случай, если я этого не сделаю… — начинаю я, и он кивает. — Мне нужно кое-что сказать. Они знают, кто я и кто мой отец. Они позволили мне зарегистрироваться как Джек Салли, но это не изменило требования, предъявляемого к каждому мужчине в программе. Джексон Чатфилд должен умереть до того, как мы приступим к работе. Это будет несчастный случай, и найденное тело будет изуродовано до неузнаваемости. Это буду не я, но его нужно принять и похоронить как меня.
— Твоя мать…
— Вот почему я здесь. Я не мог уйти, зная, что она будет оплакивать то, чего не произошло. Буду честен с тобой, то, что я делаю, опасно. Возможно, я не вернусь, но я умру героем… просто не это будет не официальная смерть.
— Я ничего из этого не понимаю. Как они вылечили твое зрение?
— Они делают нам уколы, — я пожимаю плечами и вздыхаю. — Не все их переживают, но если ты выживаешь, они исправляют все, что с тобой не так. Более чем исправляют. Я становлюсь сильнее с каждым днем, и если мне причиняют боль, я исцеляюсь быстрее, чем обычно. Действительно быстро. И отрубленные части тела регенерируются.
Он ахает.
— Что, во имя всего Святого, они с тобой сделали? — он бормочет молитву себе под нос.
— Не верю, что это имеет какое-то отношение к Богу, но, с другой стороны, я не думаю, что война тоже имеет. Ходят слухи, что Королевские ВВС Великобритании планируют усилить бомбардировки и нацелиться на Кельн. Они хотят, чтобы мы хорошо прижились, прежде чем это произойдет.
— Британцы?
— Нет, проект «Чернильница». Я работаю на них. Я солдат, но технически не зачислен в армию.
— Мне не нравится, как это звучит. И откуда ты знаешь, что то, что они с тобой делают, безопасно?
Я невесело смеюсь.
— А кто-нибудь из нас в безопасности? Кто-нибудь из нас когда-нибудь снова будет в безопасности, если мы не будем бороться за то, что у нас есть? Атака на Перл-Харбор показала, что мы не можем сидеть сложа руки и оставаться в стороне. Мы уже были в бою и полны решимости победить1.
— Значит, они посылают тебя в бой?
— Они говорят, мы будем заниматься чем-то более важным, чем сражения в окопах. У меня какое-то время не будет возможности отправлять весточки домой, но если я смогу, я подпишу их Дж. Салли.
— Фарли? — голос моей матери доносится сквозь ночь.
Мы с Фарли выходим из тени и направляемся к крыльцу, на котором стоит моя мама. Увидев меня, она сбегает по ступенькам прямо в мои объятия.
— Ты жив, — шепчет она снова и снова.
— Я жив, — я приподнимаю ее и крепко обнимаю.
Когда я опускаю ее на землю, то встречаюсь с ней взглядом, и ее рука в шоке подносится ко рту.
— Ты меня видишь? — спрашивает она.
Эмоции затуманивают мое теперь идеальное видение.
— Вижу.
Ее руки обхватывают мое лицо, притягивая его ниже и ближе к своему.
— У тебя глаза другого цвета.
— Да, но теперь они работают.
Слезы текут по ее щекам, но она улыбается.
— Мой мальчик. Я так рада за тебя.
Я накрываю ее руки своими.
— Есть вещи, которые нам нужно обсудить, мама, и мое время строго ограничено.
Она шмыгает носом, вытирает обе щеки, затем жестом приглашает нас следовать за ней в дом. В гостиной Фарли, моя мать и я разделяем минуту молчания после того, как я заканчиваю пересказывать все, что, по моему мнению, могла выдержать моя мать. Я не рассказал, сколько мужчин умерло от инъекций или насколько ужасной была их смерть. Я придерживался фактов, которые могли бы ее утешить.