Знатоки подводной медицины возлагали надежды на то, что с годами она обязательно должна поглупеть еще больше, но, увы, и этим надеждам не дано было сбыться.
Ко всеобщему удивлению, она продолжала оставаться все той же стабильной дурой. И даже репертуар у нее был тот же — знакомый всем с детства. Но то, что когда-то выходило у нее ловко и безотказно, то теперь производило жалкое впечатление. Вся сила ее заключалась в хвосте. Он составлял больше половины ее общего веса, а теперь, от многолетнего безрассудного употребления, пришел в полную ветхость, облысел, скрючился и при первой же ее попытке мутить воду — напоминал дрожащую от страха улитку.
Да, плохи были дела у бывшей знаменитости. О ней уже никто всерьез не говорил. Безысходная глупость не мешала, однако, ящерице быть тщеславной и завистливой.
На ее глазах становилась кумиром подводных жителей новая поросль молодых сильных и перспективных дураков и дурочек.
Даже такие неопытные и неуклюжие ее последователи, как рипус и макрель, вызывали у своих поклонников бурный восторг, а она сама была вынуждена довольствоваться жалким хихиканьем несовершеннолетних моржей и широко известных своей отсталостью кальмаров!
Хотя эту старую ящерицу я знал еще с детства, но личному своему знакомству обязан утке. Моя крылатая подружка, будучи существом добрым и отзывчивым, старалась помочь каждому, если это, понятно, было в ее силах. Потому-то, когда мы огибали заброшенную бухту, она вдруг замедлила ход и дала мне знак, чтобы я остановился.
— Тут среди четырех камней обитает старая морская ящерица, — сказала утка, — я должна передать ей один адресок и сообщить радостную весть.
Ящерица и действительно обрадовалась появлению утки.
— Это мой друг, дельфин, — представила меня утка.
— То-то, — сострила ящерица, — в вашем лице действительно есть что-то дельфинистское. Не правда ли, остроумно?
Заметив, что ни я, ни утка никак не реагировали на ее остроту, тщеславная старуха печально спросила утку:
— Ну как, ничего вы насчет моего хвоста не выяснили?
— Выяснила, — успокоила утка. — Ваш хвост можно заменить другим. И он будет такой же сильный, даже сильнее, чем прежде.
Услышав эти слова, ящерица даже всплакнула от радости.
— Перестаньте лить слезы, а лучше запомните, что я вам скажу, — утешила утка. — В малом тропическом проливе живет некий осьминог, как мне удалось узнать, он уже давно специализировался на пересадке хвостов. Правда, с ящеричными хвостами ему дело иметь еще не приходилось, но вы немедленно отправляйтесь к нему, и я уверена, что он вам не откажет.
— Но у меня же нет запасного хвоста, — опечалилась вдруг ящерица. — Что же он будет пришивать?
— Не беспокойтесь, — сказала утка, — по подсчетам одного умнейшего попугая, каждые пятьдесят лет от всяких случайностей погибает не менее двух ящериц, оставляя вполне еще годные малоношеные хвосты.
— Ах, как это хорошо, что они погибают! Как это радостно! — воскликнула, подтанцовывая, ящерица.
Наскоро распрощавшись, мы с уткой поспешили на поиски гринды, а наша собеседница, чтобы не терять времени, кряхтя и подвывая, выползла из своего убежища и, не меньше ста раз попросив повторить осьминожий адрес, зашлепала по направлению к огромному валуну, где ее ждали изнемогавшие от любопытства муж и шестеро несовершеннолетних ящерят.
В пути меня настигла скорбная весть.
Еще совсем недавно я поздравлял свою славную мамашу с днем рождения. Ей исполнилось девяносто пять лет.
Между нами говоря, ей было гораздо меньше, но дельфины женского пола любят прибавлять себе года. И слабость эту можно простить, если принять во внимание, что чем старше дельфиниха, тем большим успехом пользуется она в мужском обществе. А на самом деле маме было всего восемьдесят, и она могла бы еще жить и жить.
Она бы и жила до сих пор, если бы не ее вечная приверженность моде и какое-то прямо болезненное стремление удивлять своих подруг сверхоригинальными новинками.
Помню, как, услышав от кого-то, что королевские пингвины сами выбеливают себе грудь, моя мама решила немедленно последовать их примеру.
В затонувшей бочке она нашла известь. А что было дальше, нельзя вспомнить без слез. На наших глазах ее красивое темно-коричневое одеяние покрылось крупными пятнами неприятного судакового цвета. Понадобилось больше года, чтобы уродливые пятна исчезли, а мама обрела свой прежний вид.