К тому же мания величия, распространенная болезнь многих цивилизованных попугаев, на этот раз осложнилась острым приступом угрызений совести. Такое мнение высказала Лида, и я полностью с нею согласился.
Тем временем ветеринар оформил необходимый документ, выразил Лиде свое соболезнование и поплыл на другой берег оказывать помощь объевшимся черепахам.
Видя, как тяжело переживает внезапную утрату Лида Катушкина, и понимая, что ничем не могу помочь в предстоящих хлопотах, я решил выразить ей свои чувства в письменном виде. Для этой цели пришлось воспользоваться вытащенным из попугаева хвоста пером.
В конце очень короткой записки (это было мое первое письмо, и в нем оказалось сто шестьдесят восемь грамматических ошибок) я обещал Лиде, что навещу ее во что бы то ни стало не позже, чем через три дня.
Только отплыв на середину моря, я наконец пришел в себя. Как это бывает после сильного нервного потрясения, мне страшно захотелось есть. Компот только раздразнил аппетит, и понадобился десяток сазанов, чтобы хоть немного утолить голод.
«Как неожиданно плохо закончился этот так счастливо начавшийся день», — думал я, плывя по течению.
А впереди меня ждали новые потрясения.
Слегка подкрепившись, я все же плыл очень медленно — сказывалась давняя привычка полежать после еды.
Ночь была теплая и до противности тихая. Тишина ведь тоже бывает разная.
Лично я люблю путешествовать, когда тихо, да не совсем. Не слышно, скажем, визга тупорылых свиней, а в то же время где-то там, над водой, весело смеются люди, гудят моторы проходящих кораблей, неугомонные дельфинята водят свои хороводы.
В эту ночь я был бы рад всякому шуму, уж больно пугала меня эта удивительная тишина.
Внезапно послышался пугливый шепот. Ну да, так и есть! Знакомая картина! Несколько человек, воровато озираясь, тащат из воды рослого осетра. А чуть в стороне, у самого причала, какие-то люди, сидя в лодке, пьют, закусывают и что-то оживленно рассказывают друг другу.
Я подплываю совсем близко, но в мою сторону даже никто не поворачивается. Теперь я могу прочесть надпись, украшающую лодку: «Рыбнадзор».
Как много у людей непонятных слов. Надо будет обязательно расспросить гринду, что значит «Рыбнадзор» и «Воспрещается». Здесь, на Черном море, эти слова встречаются особенно часто.
На этот раз тишину разрывает долгий, надсадный кашель простудившихся кефалей.
Как только кашляющая кефаль замолкла, я вспомнил, что забыл сделать самое главное. Надо же срочно сообщить гринде о трагической кончине Адвентиста. Не попало бы только опять мое послание к услужливому полярному медведю!
Я принялся обдумывать текст дельфинограммы. Дело оказалось очень нелегким. А тут еще какая-то рыбешка все время трется о мой бок. Я уже намеревался отбросить ее, но тут вдруг увидел, что это скумбрия.
— Вы это откуда?
— С танцев, — засыпая на ходу, еле слышно проговорила моя взбалмошная приятельница.
Я не мог удержаться от упрека:
— Ничего себе развлечение. Вы так осунулись, что я вас принял за кильку.
Скумбрия не обиделась.
— Ах, что вы понимаете! Шейк, босанова! Современные ритмы — это же чистое наслаждение! А худобы я не боюсь. Толстые теперь не котируются!
Ответ скумбрии меня развеселил. Мне всегда нравилась ее находчивость. Непонятно только, почему, вместо того чтобы после изнурительных танцев отправиться на отдых, она очутилась здесь, в таком отдалении от своего жилья?
— Да я вас разыскивала, — ответила скумбрия. — Я на танцах с одним молодым рыбцом познакомилась… Он не здешний, донской. Но танцует, как Нептун на русалочьей свадьбе! И так кружит, так кружит, что я чуть не задохнулась… А если бы вы видели его чешую… Сплошной блеск!
— Но при чем тут я? У меня, кажется, чешуи нет…
— И это очень жаль, — пропела скумбрия. — Будь у вас чешуя — вы бы пользовались большим успехом даже у таких изысканных рыб, как скумбрии.
Заметив, что ее болтовня начинает меня раздражать, скумбрия опасливо оглянулась и с неожиданной для нее серьезностью проговорила: