Хотя мне, как и скумбрии, был хорошо известен умственный потенциал ящерицы, мы все же были уверены, что в благодарность за все, что сделал для нее старый осьминог, она хотя бы обнимет его на прощание и пожмет ему хотя бы одну ногу. Но ничего этого не произошло.
Как ни в чем не бывало эта дуреха подползла к берегу и с ходу начала мутить воду со всей небывалой силой вновь обретенного хвоста. Уже все давно разошлись, а она, не обнаруживая признаков усталости, с упоением продолжала делать свое бесполезное дело.
Глядя на нее, старый осьминог беззлобно улыбнулся и, обращаясь ко мне, тихо спросил:
— Может быть, вы мне скажете, зачем ей, собственно, нужен новый хвост?
Но ни я, ни скумбрия на этот вопрос ответить не смогли.
Мой вторичный визит к Лиде Катушкиной смог состояться только через полтора месяца, когда, залечив рану, я уже был в состоянии совершить столь утомительное путешествие.
Всю дорогу меня развлекала скумбрия. Признаться, я не хотел брать ее с собой.
— Хватит, — говорил я ей. — Вы и так намучились со мной за время болезни. Посмотрите на себя, дорогая, от вас скоро один хвост останется.
Я нарочно стращал ее всякими рыбьими болезнями, уговаривая принять предложение донского рыбца и отправиться с ним в его родные азовские края.
Но с рыбцом она даже не хотела встречаться после того, как на очередных рыбьих плясках увидела его танцующим с вертлявой кефалью.
Следуя настоятельным советам скумбрии, мы по многу раз останавливались, и я глубоко вдыхал пропитанный солью воздух. А чтобы все-таки скорее добраться до цели, мы часто пересаживались с одной волны на другую.
Когда уже стала видна башня с надписью: «Воспрещается», а до затона оставалось совсем недалеко, скумбрия предложила мне обождать ее в старой, давно заброшенной бухте, а сама тем временем отправилась дальше, чтобы проверить, не устроили ли там акулы засаду.
Пока скумбрия ходила в разведку, я так волновался, что просто не находил себе места. Хотелось скорее увидеть, встретиться с моей чудесной аквалангисткой и объяснить ей причины моего опоздания.
После того как я увидел, до какого жалкого и унизительного состояния доведен мой отец, я еще больше оценил смелость и доброту спасшей меня от позорного плена Лиды Катушкиной. Я ругал себя, что в первый свой визит не смог выразить и тысячной доли тех чувств, которые питал к своей спасительнице.
Всему виной моя проклятая застенчивость и полная зависимость от переводчика-попугая. Ведь он чуть ли не каждую мою фразу сильно приправлял иронией и подлинный смысл искажал до неузнаваемости. На этот раз, вынужденный обходиться без переводчика, я надеялся, что с помощью перьев, чернил и пергамента выскажу Лиде Катушкиной все, что накопилось в моем дельфиньем сердце.
Из разведки скумбрия вернулась растерянной и явно огорченной.
— Акул там поблизости нет, — доложила она. — В затоне я тоже никого не видела… Встретила одних кефалей, но они разве что-нибудь скажут? Жмутся друг к дружке и молчат.
— А люди? Где же люди? — удивленно спросил я. — Уж Лида-то Катушкина должна там быть непременно!
Скумбрия грустно посмотрела на меня: еще слово — и расплачется.
— Нет… никого нет… Один только попугай…
— Попугай?..
— Он самый, — вытирая глаза своим сухим хвостом, сказала скумбрия. — Я и сама удивилась, когда увидела его. Зря вы его оплакивали… Таким, как ваш Адвентист, ни фига не делается! — продолжала она свой рапорт. — Сидит себе на своей жердочке и притворяется, что никого не замечает. Я ему «здравствуйте» говорю, а он молчит, как будто и не видел меня никогда, и не знает. Тоже мне воображала! Я хоть и не очень крупная морская величина, но все-таки рыба. А он кто? По-пу-гай! Психованная птица! Лжеученый! Вот он кто!
Весь рассказ скумбрии мне казался неправдоподобным. Какого попугая она могла увидеть, если я сам ощупывал его бездыханный труп? И куда исчезла Лида Катушкина?
— Нет, на этот раз вы что-то здорово напутали, — сказал я, не на шутку встревоженный все-таки донесением скумбрии.