На вид Гарри было уже около сорока. Маленького роста, с круглым детским лицом и злыми зелеными глазами, он походил на рассерженного гнома из страшной сказки.
Знакомясь, Курлыкин назвал себя долгожителем Дымска и тут же объяснил, как это следует понимать.
— Долгожитель не в смысле возраста, а в смысле стажа пребывания в этом городе… Я уже третий год здесь обитаю, — доложил Курлыкин. — Я тут знаю всех насквозь и даже глубже. Если желаете, введу вас в лучшие дома.
— С удовольствием, — обрадовался Кореньев. — Очень рад воспользоваться вашим покровительством.
— А если рады, то не будем терять драгоценного времени и отправимся сейчас же к одной очень симпатичной молодой даме.
— С пустыми руками прийти, пожалуй, неудобно, как вы думаете? — осведомился Кореньев.
— Сразу видно, воспитанный человек! — похвалил Курлыкин. — Но предупреждаю… Это не какая-нибудь отпетая алкоголичка, это, уважаемый, особа экстра-класс. Работник искусства. Натура артистическая. Здесь портвейном не отыграешься. Тут армянский коньяк принести надо.
— Само собой разумеется, — согласился Кореньев и вместе с Курлыкиным направился в магазин за коньяком.
Так Курлыкин познакомил Кореньева с Региной Капустянской. Регина встретила гостей не очень ласково. В этот день ей объявили, что ансамбль «Зеленые барабаны», где она работала в качестве «певицы с танцами», расформировывается и ей предстоит искать другую работу.
— Понятно, — сказала Регина, — меня уже давно заманивает «Березка», но мне пока что-то не хочется ехать в Москву… Бросать такую комнату! К тому же эта вечная московская суета, приемы, обеды…
Разговорчивая Регина все время обращалась к Кореньеву. Курлыкина она словно не замечала. А когда гном все-таки умудрялся вставить словечко, она брезгливо морщилась и начинала говорить, не ответив на его вопрос, о своих делах.
— А вы сюда надолго? — спросила Регина Кореньева.
— Да все от обстоятельств зависит, — неопределенно ответил Кореньев, — если строительство не начнется, то я ничем здесь не связан… Человек я одинокий, не женат, детей нет, родителей тоже.
Узнав, что Кореньев ютится у кого-то в углу и площади своей не имеет, Регина предложила:
— У меня кроме этой комнаты есть тут еще одна, метра четыре, правда… Я в ней своих московских и ленинградских подруг размещаю. Если хотите, можете остаться там сегодня…
— Везет же людям, — не скрывая досады, проворчал Курлыкин и стал поспешно прощаться, предварительно слив в свою рюмку остатки коньяка.
Регина сразу же понравилась Кореньеву. Кореньев блаженствовал, но на строительстве вдруг спохватились, перестали выплачивать зарплату неработающим и предложили ехать на другую стройку.
Узнав, что подъемные возвращать не надо, Кореньев никуда не поехал и сказал, что останется в Дымске. А тут еще Регине улыбнулось счастье. На единственный билет художественной лотереи она выиграла столовый сервиз на двенадцать персон. Кореньев обрадовался и предложил немедленно загнать дорогой сервиз.
— Да кто же такую дорогую посуду здесь купит? — спросила Регина. — В Москве — там дело другое, там покупателей пруд пруди.
— А покупатель у меня уже есть, — весело сообщи Кореньев. — Тот же Курлыкин… С тех пор как он о твоем выигрыше узнал, все время пристает, чтобы сервиз ему продали… Крупную сумму обещает…
— Не хотелось бы с этим типом связываться, — призналась Регина. — Очень уж он какой-то склизкий, гаденький…
Кореньев и сам недолюбливал Курлыкина, но в Дымске не было комиссионных магазинов, а пить уже стало совсем не на что, и сервиз все-таки продали Курлыкину. Он долго торговался (ссылаясь на свою бедность и неустойчивое положение), но заплатил довольно щедро.
Отныне Кореньев уже не торчал с похмелья у дверей гастронома, чтобы сообразить в складчину на заветную поллитровку.
Теперь он сидел в комнате за уставленным бутылками столом, на котором появилась даже изысканная закуска. Все было как в лучших домах — взбалмошная, беспечная Регина танцевала начинавший опять входить в моду шейк, а заглянувшие на огонек дружки Кореньева восхищенно кричали «браво» и нажимали на выпивку.
А после художественной части те из гостей, кто еще стоял на ногах и шевелил языком, запивали водку пивом и вели застольные беседы на какую-нибудь умственную тему. Начинали обычно с чего-нибудь возвышенного, но неизменно переходили на высокую стоимость вытрезвительских услуг и заканчивали гневной критикой новых правил торговли спиртными напитками, считая малейшее ограничение продажи водки чуть ли не грубым посягательством на «демократические права человека».