Во все дни, кроме запойных, Гарри Курлыкин шмыгал по промтоварным магазинам, занимал с утра очередь, а иногда и выписывал чеки на какую-нибудь остродефицитную вещичку и загонял эти чеки по пятерке и десятке.
Орудовал Курлыкин так осторожно, что поймать его на месте преступления никому не удавалось. Ведь он никогда не перепродавал никаких товаров, а уступить свою очередь или даже отдать выписанный чек, сославшись на то, что при себе не оказалось денег, никому не возбраняется.
Где жил Гарри раньше и как и почему он попал в Дымск, Кореньев не знал, так же как и все остальные.
Гарри обычно прогуливался где-нибудь в районе центрального универмага или регулярно после двенадцати дня у филиала прибрежной столовой, превращающейся с пяти часов в вечерний ресторан.
Хотя Кореньев и недолюбливал Курлыкина, он все же, как и его дружки, неоднократно пользовался услугами этого человека. Кореньев знал, что если уж совсем приперло и не на что промыть свинцовую с похмелья голову, то Гарри, хоть и неохотно и обязательно оговорив, что он не какой-нибудь Ротшильд, а всего только благородный малоимущий гражданин, все-таки даст взаймы, взяв какую-нибудь вещицу в залог, отсчитает всю сумму медяками и серебром (бумажки, говорили, он сдавал в сберкассу на выигрышный вклад).
Последний раз Кореньев виделся с Гарри дней десять тому назад, когда отдал ему под заклад модную гранитолевую кепку, которую Регина выскулила у какой-то вдовы спившегося морячка. В тот раз Кореньев даже сцепился с Гарри.
— С твоей внешностью, Геннасимус, — без конца повторял желчный гном, — я бы давно нашел себе какую-нибудь созвучную дамочку, получше твоей Регины. Рост у тебя нормальный, и лицо, если его маленько подутюжить да отполировать, — не очень уж богомерзкое. Тем более ты, Кореньев, человек неразборчивый — тебе ведь все равно, были бы только дублоны да винцо в буфете. Могу посодействовать, если сторгуемся. На подходе одинокая повариха, немолодая, слов нет, но зато по линии высококалорийного питания — полная гарантия. Верность тоже обеспечена. Ну как, желаешь — посватаю? Она тебе и мелкую работенку у себя в столовой подберет — очистки выносить, посуду ополаскивать…
Кореньев даже кулаки сжал от злости:
— Ты бы себе ее в жены взял. Лучше бы помои выносил, чем товарищей обирать. Ростовщик окаянный…
— Где уж мне, слабосильному, — горестно вздохнул Гарри. — И вообще язык свой прикуси, да побольнее. Я никого не обираю. Наоборот, последними своими грошами рискую, давая в долг таким, как ты… А за ростовщика ты еще ответишь… В ногах будешь валяться — копейки не дам!
И вот надо же, не прошло и декады, как снова встретились. Да еще в такой день, когда меньше всего хотелось видеть этого человека.
— Уж не кепку ли свою выкупать собираешься? — смахивая с бакенбард крошки только что съеденного батона, спросил Гарри. — Вкусную булку стали выпекать. Пятнадцатикопеечный батон навернул и даже не заметил. Вот что значит борьба за качество.
Гарри потрогал рукой полу доставшейся Кореньеву от Регины дубленки.
— Дубленки нынче, Геночка, пока еще в цене. У меня в одном доме просила хозяйка — дочка у нее в десятом классе, по фигуре вроде Регины будет, такая же длинноногая. Ей это макси в самый раз. Видно, Регине-то оно больше не понадобится. В колонии ей что-нибудь из готового подберут. Продашь?
— Продам, — с неожиданной для себя решительностью ответил Кореньев.
В предчувствии удачной покупки у Гарри даже бакенбарды приподнялись и заходили, как маятник старинных часов.
— А на сменку я тебе принесу полупальтон — не новый, правда, но из черного валокордина на утепленной химической подкладке. Выглядит почти как новое, ни одной незаштопанной дырки. Полный ажур. Доплату могу нижним бельем компенсировать. Или деньгами. Как хочешь?
— Деньгами.
— Может быть, портвейном лучше? Целая четвертная в оригинальном соломенном футляре. Я его за услуги намедни получил. Импортный.
— Деньгами и портвейном, — ответил Кореньев.
— Где же я тебя увижу? — спросил Гарри. Ему не терпелось как можно скорее провернуть эту операцию.
— Встречаемся на берегу ровно в пять, — деловито сообщил Кореньев. — Третья скамейка. Только попрошу авансик.
Гарри помрачнел, задергался, помотал головой.
— Да вообще-то сам знаешь, аванс — дело сложное…
Но испугавшись, что из рук уйдет верный доход, Гарри достал бумажник, долго рылся в нем и, вынув сложенную вчетверо пятирублевую бумажку, протянул ее Кореньеву. Спросил: