Потом он достал из портфеля новенькие, очень красивые туфли, надел их, сделал шесть приседаний и двенадцать легких прыжков. Эта короткая разминка предшествовала, как обычно, началу главной процедуры.
Тут уставший ветер решил передохнуть, чтобы, очевидно, набраться еще больше сил и задуть во всю свою штормовую мощь, но пока на какие-то минуты стало абсолютно безветренно и тихо, как в большой коммунальной квартире после очередного скандала.
Лупцов закрыл зонтик, вложил его в полиэтиленовый футляр и застегнул на все пуговицы свой недавно сшитый утепленный сюртук-пальто.
Размахивая зонтиком, как тросточкой, поглядывая на новенькие туфли, он направился вдоль по берегу.
Первые двадцать метров Василий Георгиевич шел степенно, чуть-чуть пружиня шаг, но потом, убедившись, что сзади на всем прибрежье никого нет, он пустился бегом, старательно обходя встречавшиеся на пути лужи.
Трасса для пробежки была более чем сложной: на каждом шагу выкинутые волнами камни, железные прутья, обломки деревьев, черепки битой посуды и пустые, с полуоткрытыми пастями консервные банки — многолетние следы небывалого роста индивидуального и группового туризма.
По этой захламленной дороге бежать было чрезвычайно трудно. Но подобные трудности Лупцов заранее предвидел и на более удобный и легкий путь сворачивать не намеревался. Ветер ураганной силы теперь уже орудовал без перерыва, и с его помощью Тарабарка выбросила на берег даже громоздкий подъемный кран морально устаревшего образца, списанный местной стройконторой как пропавший при загадочных обстоятельствах.
Подкидывая носками ботинок мелкую утварь, Лупцов продолжал свой испытательный пробег.
И вдруг, уже на втором забеге, средь шума и грохота до него донесся крик:
— Ны-ря-я-я-ю-у…
Лупцов замедлил ход, но крик повторился, и он прислушался. Вокруг ни души, значит, кричит кто-то оттуда, из воды… А может быть, послышалось? В такую погоду даже местные «моржи» не купаются…
Лупцов резко остановился и чуть было не упал, новые подметки скользнули по размытой глине и разъехались по-балетному, на манер «ножниц». Чудом удержавшись, Василий Георгиевич огорченно подумал: «Надо будет в акте упомянуть, чтобы в кожимитовую массу перед прессовкой чего-нибудь добавляли противоскользящего… Туфли эти не для танцев и не для фигурного катания… А в гололедицу и совсем в них беда… Но откуда же все-таки кричали? А может быть, шутник какой кричал?»
Василий Георгиевич опять посмотрел по сторонам, напряженно слушая…
— Ны-ря-а-а…
На этот раз Лупцов не сомневался. Крик стал менее громким, он больше походил на вопль отчаяния.
По голосу чувствовалось, что кричавший напрягает последние силы.
«Почему он кричит «ныряю»?» — удивился Лупцов, и тут очень громко до его слуха донеслось:
— Спа-си-те!
Василий Георгиевич бросился к причалу. Все ясно. Кричат оттуда, с самой середины реки. Это место ограждено флажками. Туда не заходят даже опытные пловцы.
Свернув с асфальтовой дороги, он бежал, задыхаясь, безжалостно окуная новенькие туфли в грязные лужи, отбрасывая модными носками проржавевшие чайники и прочую хозяйственную утварь, несмотря на свою ветхость не имеющую никакой археологической ценности.
Над водой, именно в том самом участке, который был обозначен флажками, на сотую секунды показалась голова. Василий Георгиевич успел разглядеть глаза. Страшные, вытаращенные, по-щучьи остановившиеся — эти без всякого выражения, пустые, еще совсем не мертвые, но уже умирающие глаза.
— Держитесь! — крикнул Лупцов изо всех своих сил, хотя и понимал, что его никто не слышит и услышать не может. — Держитесь! — повторил он и остановился, не замечая, что стоит в воде.
«Опомнись! Ты же почти не умеешь плавать… — неожиданно пронеслось в голове, но тут же другая мысль вытеснила это сомнение: — Ну и что с того, что не умею? Нашел тоже время для всяких отговорок… Человека спасать надо».
Первым делом он скинул туфли и, бросив их на скамейку, чтобы не смыло волной, достал из кармана пиджака сложенную и связанную резинкой пачку документов, которые всегда носил с собой: паспорт, фотографию, на которой с трудом можно было узнать самого Василия Георгиевича в окружении группы служащих дымской нотариальной конторы. Тут же каким-то образом оказалась оплаченная квартирная жировка и вырезка из газеты со статьей о бакинском почтальоне — Герое Социалистического Труда.