Обеденный стол был накрыт на пятнадцать персон. И среди этих персон на почетном месте восседала Елизавета Антоновна Балановская со своим мужем.
Похожая на цыганку, стройная, черноглазая и грациозная Регина понравилась руководству ансамбля, и ее зачислили в штат на должность солистки.
Кроме нескольких песен на цыганские темы и коллективного цыганского танца, ничего цыганского в ансамбле не было. Не было также и самих цыган, если не считать старика гитариста. Он почему-то пел и разговаривал только на языке эсперанто. Но зато более ярких, цветастых и по-настоящему цыганских костюмов не носили даже самые коренные цыгане.
В клубе, где ансамбль подолгу готовил свои программы, висела стенгазета под зовущим энергично-ритмичным названием: «Бейте в бубны!»
Почти все опубликованные материалы были посвящены одному, очевидно наиболее вопиющему вопросу, сформулированному так: «Мы не хотим кочевать».
Речь здесь шла о преимуществах оседлой жизни и необходимости постройки собственного стационара. При этом ссылались на удачный опыт стационарной работы известного цыганского коллектива.
«Время таборов прошло, — писал один из корреспондентов, — у многих дети, их надо учить, кроме этого — по данным месткома — среди ансамблистов непомерно выросло число радикулитчиков, а если еще прибавить количество артистов, занимающихся в вечерних и заочных учебных заведениях, то выходит, что частые разъезды приносят большой вред».
Ознакомившись со стенгазетой, Регина хотя и не возражала против таборного кочевья, тем не менее обрадовалась, что часто кочевать не придется и она сможет лучше устроить свою стационарную жизнь с Кореньевым. Они даже решили пойти в загс, как только «двинутся тетины дела». Но из Москвы вернулся Гарри, и все пришлось обдумывать наново.
Гарри был сильно огорчен результатами дорогостоящей поездки. Он еще больше расстроился, застав в доме Регину. Гарри рассчитывал найти пребывающего в полном одиночестве приятеля.
— Вот уж кого не ждал увидеть… Вы-то какими судьбами? — с нескрываемым недовольством спросил Курлыкин.
— Вернулась в родной Дымск, — объяснила Регина и, заметив, что Гарри не решается начать свой отчетный доклад, предупредила: — Вы можете не стесняться… Я жена Геннадия… Не та, что в прошлом, а та, что в недалеком будущем… Я в курсе всех его дел… и вместе с Геной ждала вашего возвращения из Москвы.
Такое обращение повергло Гарри в окончательное уныние. Вернулась, красотка! Теперь уж на комбинацию с комнатой и надеяться нечего!
Как это не было досадно, а пришлось считаться с реальностью и рассказывать о поездке в присутствии третьего человека.
— Доверенность твоя недействительна, — начал свой отчет Гарри. — Требуется личная явка… Там у них анкета большущая для тебя заготовлена. Просил выдать мне, обещал проследить, чтобы ты ее заполнил. Сказали, что заочно ее заполнять нельзя — требуются всякие подробные сведения, где, кто, когда. Предупредили, что дело это не простое. К счастью, других претендентов на наследство не оказалось. Так что придется тебе все самому делать… Я их два часа уламывал — говорил, что не можешь, а они все свое… Ты мне напиши расписку… по всей форме… подсчет расходов я сделал точный, ну и плюс к этому — третью часть.
— Это от чего третью часть? — полюбопытствовала Регина.
— От общей суммы, — ответил Гарри и протянул Кореньеву ненужную ему теперь доверенность. — Надо бы сейчас расписочку составить, — сокрушенно вздохнул он, — да все равно до субботы в нотариальную контору не попасть, а без нее никак не обойдешься. Отложим все до субботы.
Курлыкин заторопился домой. От неудачной поездки и от этой встречи с Региной камнем на сердце лежало предчувствие чего-то более страшного. А вдруг забрались в комнату, когда он был в отъезде? Вдруг нашли спрятанный в стене сейф?
«Сяду в автобус, — решил Гарри, — все-таки на десять минут скорее, чем пешком».
Дома Курлыкин увидел засунутый в замочную скважину листок. Оказалось, что это повестка из милиции.
— Несколько раз без вас приходили, — сообщила соседка. — Очень вы им нужны… Видно, дело важное.
— Чего я им понадобился? — недоумевал Гарри. — Ну ясно для чего! Ведь мне же медаль причитается за спасение утопающего. Вот они и хотят ее вручить… Безусловно!
Хотя прошло четыре дня после получки, Кореньев впервые за всю свою жизнь обнаружил в кармане неистраченные деньги.