XXXI
Эти трое оборванцев явились на рассвете. Двое мужчин и женщина. В руках они с трудом тащили палку, на которой болталась сероватая тряпка, долженствующая символизировать собой «белый флаг». Весь их нехитрый скарб свободно умещался в двух повидавших виды спортивных объёмистых сумках. Они совершенно спокойно и без суеты расположились, как на пикник, среди лесной едва-едва пробившейся зелёной поросли. Сперва мне, увидевшую столь умильную картинку, захотелось дать разгон постовым, подпустившим практически к воротам незнакомцев. Однако, глянув на них, понял, что на этих пугал не стоило б тратить и патронов. Они чуть не падали сами. Оказалось, окрик часовых заставил их тормознуть и назваться. После чего Круглов и Хохол повелели им оставаться там, куда они уже дотопали, если не хотят схлопотать по пуле в рёбра. Послушно, безбоязненно и неторопливо усевшись неподалёку, за «запрещающей» надписью, предупреждающей о том, что наша хата заминирована, они стали терпеливо дожидаться, когда же их соизволят «опросить». И лишь когда я проснулся, умылся и выдул уже пару чашек благословенного кофе, в подвал скатился Сабир и доложился о визитёрах. Я поднялся наверх.
Утро кипело отчаянной суетой и работой. Каждодневной и нудной, но столь необходимой и жизненно важной.
Словно наследный хан, я уселся на притащенный мне молодняком стул, принял от наших услужливых горянок очередную чашку кофе и попросил «привести под мои ясны очи».
…Им хватило ума не умереть. Следовательно, им одно это уже можно поставить в заслугу. И они не требовали, не стенали и не жаловались, а лишь Христа ради попросили, чтобы их накормили.
— Мы понимаем, что наша просьба выглядит дерзко, ибо мы ещё не сошли с ума, чтобы делать это в такое время и в таком месте. Но мы смиренно просим, чтобы нам позволили остаться в безопасности у стен до утра, и накормили, если чем только сможете. — Худой и высокий немолодой уже мужчина старался держаться достойно, однако в его глазах уже давно поселился тщательно скрываемые им боль и страх. Страх и униженность. Перед жизнью, поставившей всех на колени. Перед людьми, которые причиняют боль и дарят смерть по собственному желанию.
Удивительно, но у них практически не было оружия. Не верилось, но это было так. Кроме палок-посохов, на которые они опирались, потрёпанной двустволки на плече худого, и простого кухонного ножа. Всё это они предъявили нам, объяснив, что не станут причинять нам беспокойства, и что к ружью практически не осталось патронов. Когда же я разглядел второго мужчину, я понял, почему они не увешаны стреляющим и убивающим металлом. Священник, если только он искренне верует, сам никогда не прикоснётся к убивающему куску железа. Его оружие — молитва и светлая вера.
На вид чуть больше шестидесяти, но ещё крепок. Роста небольшого, слегка сутул.
И хотя на нём не было рясы, и он молча стоял в сторонке, пока первый вёл диалог, я нутром почуял, что этот невысокий, с залысинами и весь будто светящийся внутренней силой человек в перевязанных грязной изолентой очках и рваном пальто, принадлежит к Церкви. Этот человек не возьмёт в руки оружие сам, не позволит убить за просто так и не будет рядом с теми, кто оружие применяет бездумно.
Я счёл нужным встать и сделать приглашающий жест в сторону навеса со столом:
— Приветствую, святой отец. Что привело Вас с вашими попутчиками в наши места? — Казалось, священник даже не удивился, что я увидел, кто он есть из себя. Под его свитером и давно не стираной рубахой на груди и в самом деле висел большой крест, коим обычно благословляют в церквах.
Вежливо кивнув головой, он приятным и поставленным голосом произнёс:
— Благословляю Вас, сын мой, и благодарю за хороший приём. За всё это время Вы лишь вторые, кто принимает нас с душой и с добрым словом. Пусть Господь пребудет с вами во все времена, будет вашей опорой, надеждой и защитой во все ваши начинания.