Именно снежный «плед» не позволил промёрзнуть насквозь хлипким стенам, не предназначенным для таких испытаний, выступив в роле теплоизолянта. Еле-еле сохраняя зябкое тепло, люди, жестоко экономя топливо, пережили этот кошмар. А на дворе погода вновь готовила удар. Четыре месяца торопливой смеси «весны-лета-осени», на время которой дожди слегка притихали. И вновь на порог почти застучалась зима. И сидящий в ещё нетопленном кабинете человек делал горькие выводы, что голубая мечта становится серой явью.
Выжить с достоинством, вопреки первым радостным порывам и ощущениям личной свободы, не получалось. Править миром и существовать царями, если не объявятся истинные владельцы неприбранной теперь норы по имени Россия, — не получалось. Даже простой военной мимолётной победы в масштабе этих попросту смешных, «внутритуалетных» сражений, — не получалось.
Злые и измождённые, солдаты противника, тем не менее, упрямо не желали подыхать или сдаваться. Словно решив сыграть эту странную партию до конца, каким бы он ни был. Не помогали им в деле смерти и капитуляции ни посылаемые в них пули, ни бросаемые гранаты, ни испытываемая ими жажда. Они постоянно ощущали недостаток продуктов. Но их решимости не смущало и не подрывало даже то огромное количество имевшихся у них раненых, давно переставших кричать и стонать. И тихо отошедших в мир иной за камнями и деревьями проклятого перевала. Живые продолжали сопротивляться, сидя зачастую рядом с уже начавшимися разлагаться трупами товарищей. И жуя в минуты затишья свой скудный рацион там же. Не испытывая уже ни отвращения, ни брезгливости.
Что же, чёрт возьми, происходит?! Откуда у зелёных юнцов, зажатых его более опытными людьми в суровых ныне южных горах, взялось столько обречённой злости? Полковник сломал в сердцах карандаш, зажав его между крупными узловатыми пальцами. Он чувствовал себя так, словно его отмутузила и изваляла в песочнице стайка детсадовских малолеток.
Они должны были бежать, рыдать и всхлипывать, прося на коленях пощады, эти вчерашние маменькины сынки!!! Так откуда же в них всё-таки взялось ЭТО? Рыжеусый, угловатый капитанишка, которому следовало бы всё-таки, по совету младших офицеров, воткнуть тогда кол в его грязную тыловую сраку, а не отпускать с ним людей с оружием, — неужели ему удалось сплотить всю эту вялую поросль? Сделать то, что не удалось сделать ему, боевому офицеру?
Сплотить, спаять воедино этих едва поросших пухом юнцов и несколько бывалых вояк, не делавших, впрочем, особой погоды? Запечь этот «пирог» из неокрепших душ и тел, — да так, словно намертво спёкшуюся в лаве каменную крошку…
И при этом еще заставив её осмелиться противостоять мощи и силе опытного, бывалого противника так, что тому теперь здесь не хватает коек укладывать раненых. И ям, чтобы зарывать убитых?!
Данилову не верилось в то, что это возможно. С начала атаки он потерял уже около двухсот человек, а продвинуться удалось лишь едва ли метров на триста. Новички и тупица-капитан железно держали позиции.
Это казалось невозможным. Более того, уже случалось, что его люди отказывались идти вперёд под меткие пули кажущихся неуязвимыми «чайников». Те посылали их экономно, не тратя впустую, как следовало бы ожидать от перепуганного «детского воинства».
Но именно такие редкие выстрелы всегда точнее, чем выпущенные из прыгающего в руках автомата, раскалённого долгими очередями. Пули валили людей полковника и делали их инвалидами. А откуда-то сверху непрерывно издевался и юродствовал противным голосом проклятый капитан, насмешливо кричавший наступающим, приглашая их на «скорые собственные похороны», и призывая «поторопиться под предновогоднюю раздачу».
Солдаты его восторженно ревели всякий раз особенно удачной шутке своего командира, словно напитываясь некой внутренней силой от его слов. Словно его «представление» помогало бойцам настроиться на уничтожение врага в ещё больших количествах и с большим остервенением.
И что самое неприятное, именно так и случалось каждый раз, как только взбешённые, озверевшие от оскорбительных выкриков, десантники Данилова поднимались и рвались вперёд.
Умываясь кровью, они так же всякий раз откатываясь назад, оставляя за собой убитых и раненых. Проклиная и капитана, и его цветастый «балаган». А вслед им нёсся дружный хохот несгибаемых, довольных собой и всё ещё живых «стеблевцев»! Это казалось немыслимым. Продолжавший изгаляться гнида-капитан милостиво давал им «минуту на уборку раненых», крича, «чтобы не оставляли никого, а то последующим как-то нехорошо перекрывать эту единственную оставшуюся на Земле прямую дорогу к Господу, к которому к тому же нельзя, просто грешно идти, спотыкаясь и падая о ещё живых недотёп».