— Как так, Босс?!
— Установку на выход, вашу мать!!! Все к воротам, черти, все-е-е-е!!!
Почти падая, вцепляюсь в промёрзшие и заледенелые засовы. Рву пальцы в усилии. Одному никак! Чьи-то руки подрывают рядом перекладину мощным ударом снизу. Дракула. Господи, как же я его люблю!
Створки уже раздвигаются, на них навалились неплохо, и их уже разгоняют. И в открытый проём я вижу, что ни мы, ни десантники катастрофически не успеваем.
«Назад, назад!!!» — трусливо колотит корявой палкой в мозг обезумевшая от ужаса первобытная обезьяна, разнося вдребезги всю решимость момента. «Сами пропадёте, и им не помочь!».
Первые ряды, высунувшие языки и прижавшие на бегу уши, уже перевалили раздел…
Но руки мои уже подняли оружие, а дурное горло моё приняло решение вместо тупящего разума:
— Стрелять всем!!! Вы!!! Отходите и стреляйте!!! Разойдитесь в стороны! Да раздайтесь же, идиоты!!! — я хочу быть услышанным насмерть перепуганными десантниками. Со стен ещё и ещё, снова и снова, ударили слитные залпы. Взвихрив снег, мгновенно вильнули в стороны одни и покатились кубарем другие шерстяные комки. Визжащие и кувыркающиеся, они оказались в момент похоронены несущейся массой.
В этой суматохе мельком вижу, что установка уже стоит между полуоткрытых створок ворот, и склонившиеся над ней Сабир и Хохол колдуют над фитилями… Я ору, ору…, - я вот-вот сорву голос, но молотящее изнутри кувалдой сердце выталкивает команды мощнее парового молота и громче собственной стрельбы:
— Сабир, картечью оба! Два дротика плюс!!! Стреляйте все! Да стреляйте же, сучьи дети!!! — Мой голос почти тонет в какофонии поднятой стрельбы и истошного визга умирающих животных. Двести пятьдесят метров… Двести… Сто пятьдесят…
Гулкие парные удары чугунным тараном бьют в незащищённые барабанные перепонки и в приоткрытые в крике рты…. Словно в замедленной съёмке вижу, как наша мортира, ухнув, сметает первые пёстрые ряды и прорубает широкую просеку в остальной массе.
Сто, семьдесят метров!!!
С ужасом вижу, как вперёд выходит сын и на пределе рвущейся из плеча руки бросает что-то вперёд. Там вырастает облако огня и давящая на глаза вспышка. Кричу в страхе, не соображая ничего и не слыша собственного голоса… Тяну руки к сыну…
Его буквально за шиворот врывают назад, в пятящееся поспешно людское месиво, и волоком прут назад.
Вновь короткое замешательство живого ковра, шарахнувшегося инстинктивно от стены огня, дарящего нам драгоценные секунды. Пятящиеся назад солдаты не выпускают из рук изрыгающие смерть автоматы…
Клубком разновременно подпрыгивающих пятнистых мячиков свора на миг сыпанула в сторону, как испуганный косяк ставриды, дабы вновь моментально сомкнуться ещё теснее. При этом, несколько сбавив скорость, будто старается перегруппироваться.
Я больше совсем не слышу звуков…
На мгновение над массой разноцветной грязной шерсти и хвостов взлетает и вновь опадает одетое в камуфляж тело с отчаянно поднятыми руками. Короткий вскрик…
Сорок метров…
Мы трусливым шаром задницами вперёд вкатываемся в ворота. Меня тут же отпихивают в сторону. Падаю неловко на спину. Только бы встать… Трудно как-то мне…
В проём закрывающихся створок гневно рокочут три автомата… На ворота кидаются сразу пятеро. Держать, держать!!!
Хочу крикнуть, но сил на это почему-то совсем нет.
Обрывая кожу на руках, люди почти в момент вбивают брус за изгибы держащих засов скоб…
… Волна врезается в сталь спустя пару секунд. Глухие удары живой плоти о равнодушную промёрзшую сталь… Истерические нотки обманутых надежд в голодных глотках, жуткая грызня и свара сотрясают воздух… С трудом поднимаюсь.
— Наверх, ребята…, - хриплю и жестикулирую.
С превеликим трудом взбираюсь на свой «насест». Содом и Гоморра, открывающиеся перед нами, полны бурления, беготни и диких прыжков на стены. Горящих бешенством глаз, лая и брызжущей в стороны слюны.
Тут и там снег взлетает комьями под беспорядочными движениями сотен бьющих по нему лап… На шипах повисли уже первые корчащиеся в судорогах, визжащие и хрипящие жертвы. Из пробитых тел, из рваных ран на снег и в морды мечущихся под стенами псов фонтанирует парящая на морозе кровь.
Расширенные в приступе ярости глаза начинают наливаться жаждой резни, кровавого и бессмысленного убийства… Воздух наполнен ораторией животного безумия. Передние уже высоко, на пределе сил, подпрыгивают, впиваясь распахнутыми до отказа пастями в повреждённые участки тел висящих на щитах соплеменников, виснут на них, отчаянными рывками стараясь оторвать куски ещё горячей плоти, невзирая на истошные, душераздирающие предсмертные крики несчастных. И в припадке пароксизма они тянут в себя отрываемую вместе с шерстью плоть и глотают, глотают струящиеся и застывающие белковой субстанцией длинные кровяные нити…