— Здравия желаем, товарищ Босс! — Круглов, высокий плотный парень лет двадцати восьми, полон серьёзности момента. Мне стоит некоторого труда не прыснуть.
— Здравствуйте, бойцы. Сразу доведу до сведения ваших нервных военных импульсов, что армейская субординация в её строе-парадном варианте здесь абсолютно неуместна. У меня нет ни привычных вам плаца, ни тумбочки дневального с флажком наперевес. Нет и придурковатого генералитета. Нету фуражек и соответствующих погон, как видите. Нет тупых смотров войск и изнуряющих парадов «по случаю». Здесь нет каждодневной идиотской муштры и общения на «так точно» и «никак нет». Здесь не обивают стены дурными плакатами и не красят травы. Вместо этого здесь много обычной работы. Тяжёлой и нужной. Зато здесь приветствуется искренняя дружба, взаимовыручка, преданность и дисциплина. И ещё один важный момент попрошу обязательно учесть. Босс — это не фамилия и не звание. Я не директор Мунглимской мыльной компании и не начальник деревенского ЖЭКа. Это скорее Положение. В связи с этим, прежде чем предложить вам стать равными среди нас я, как «босс», сперва предложу вам нечто другое. Я не стану рассыпаться перед вами в длинных речах и прочей ерунде, но по существу предложу вам абсолютно небольшой и деловой выбор. Или вы, — все и всё из вас, здесь присутствующих, включая ваших накормленных вшей и мешками висящие на вас латанные тряпки, — даёте клятву подчиняться только мне, признав меня своей высшей и единственной нынешней властью. И при этом признаёте моё исключительное право распоряжаться вашими судьбами. А если потребуется, то и жизнями, на общее благо Семьи. Как дали изначально мне это право те, кто уже окружает меня. Если вы становитесь членами семьи, о чём я сейчас и подумаю, эти же блага, как и право на защиту, станут распространяться и на всех вас. Либо в течение трёх минут вы, по одному, и празднично подняв, как на рок-фестивале, руки, выходите за ворота и тихо ложитесь лицом в снег. На расстоянии не менее пятидесяти шагов от ворот. Вслед за вами мы спускаем вам в мешке со стен ваше разряженное оружие и по половине магазина патронов на лицо. Один из вас подходит и забирает всё это. И после этого вы вольны идти, скакать, плыть или лететь синицей в любую нужную вам сторону. Предупреждаю: ваше решение не должно быть продиктовано отсутствием у вас альтернативы, а быть предельно искренним. Ибо я чувствую фальшь даже в скрипе открываемой двери…
Ни словом, ни жестом мой монолог не был прерван. На лицах не дрогнул ни единый мускул. И это тоже сказало мне о многом. Когда человек выслушивает собственный приговор с каменным выражением сопатки, это может значить только одно, — он не трус и достоин уважения…
— И ещё, — любая попытка выражения недовольства хоть здесь, хоть за воротами, или угроза вашего нападения, будут служить нам сигналом к вашему немедленному и полному физическому уничтожению. Других предложений или каких-то «взаимоприемлемых», как модно говорить, компромиссов и торгов, здесь не будет. Ни сейчас, ни в дальнейшем. Я сказал всё. У вас осталась минута. Выбирайте.
Ещё секунды две-три этот маленький строй, застывший, как школьники перед директором школы, старательно не выдавал ничем своих эмоций. Затем вперёд решительно выступил всё тот же Круглов:
— Босс, мы принимаем эти условия. От начала и до конца. Даём слово чести. Это не громкие слова, а скорее, понимание ситуации. Все здесь присутствующие из нас — кадровые офицеры и служащие. За исключением младшего сержанта Луцкого. Я знаю, что могу говорить от имени их всех. Мы служили той стране. И, смею вас заверить, служили честно. Пусть теперь наши тела и наши руки принадлежат вам. Это будет как-то…правильно, наверное…
Что ж, ответ прямой, грамотный. Как я вижу по речи, ребята здесь собраны с башкой, в которой приятно булькает высшее образование. Это тоже может здорово нам помочь в наших дальнейших делах и планах.
— Я принимаю ваши слова на веру, старлей. Будем считать, что вы всегда были членами этой Семьи, и лишь недавно вновь вернулись в неё из дальнего похода. Пусть так и будет. Верно?
— Так точно, товарищ Босс! — рявкает строй.
Я вздыхаю, — вколоченная армией привычка орать и шуметь по утрам по-военному долго ещё будет сказываться. Не купить ли мне им пару барабанов и горн для устройства ежедневной «Пионерской зорьки»?
…Мороз стоял трескучий и злой, однако настроение в наших рядах сегодня было бодрое.
Как странно устроен человек…