Где был Бог, когда одни люди мучили и убивали других? И не только сейчас, — вообще на земле лилось и льется столько крови, совершалось и совершается столько несправедливостей и гнусностей… А если Бог палачей не карает, воздать им по заслугам должны сами люди. А все эти «мне отмщение, и аз воздам» — только слова, слова, слова… Пустые слова. Маруся упрямо тряхнула головой, пытаясь прогнать сомнения. Но на душе все равно было как-то тревожно, смутно, неспокойно. И так не хватало того солнечного луча…
В этот день в доме у Ани Авдеевой Маруся встретилась с Кузнецовым. Обычно Иван к Авдеевой не заходил: словно стеснялся шумной молодежной компании. Был он весь какой-то слишком деревенский, посконный и выглядел гораздо старше своих двадцати двух лет. Маруся, как, впрочем, и остальные товарищи, почти ничего о нем не знала. Слышала, что родом он, кажется, из Владимирской губернии, там у него остались мать и младшие братья… Впрочем, в боевую организацию его принимал сам Герман Надеждин, а значит, на Кузнецова можно положиться.
Вопреки обыкновению, гостей у Авдеевой, если не считать Кузнецова, сегодня не было. Аня вместе с Аркадием возились в другой комнате с гектографом, а Иван в одиночестве сидел за столом, подперев рукой лохматую голову. Перед ним в большой чашке стыл крепко заваренный чай. Маруся тоже налила себе чашечку из пузатого, озабоченно попыхивающего самовара и примостилась рядом. Ей было неловко: непонятно, о чем с этим Кузнецовым говорить.
Минут десять они сидели молча, прихлебывая чай. Лицо у Ивана отрешенное, словно мысли витают далеко-далеко. Глаза устремлены прямо перед собой.
Молчание становилось тягостным. Но вдруг Кузнецов оторвался от задумчивого созерцания противоположной стены и взглянул на Марусю:
— Послушайте… Я давно хотел спросить вас, но все не решался…
— Что такое? — Маруся обрадовалась возможности выбраться из неловкой ситуации. — О чем?
— Вы в Бога верите?
От неожиданности она чуть не поперхнулась чаем. Словно он прочел ее давешние мысли…
— В Бога?
— Ну да, в христианского Бога.
— В Христа?
— Да.
— Почему… — начала она и вдруг напористо переспросила: — А вы верите?
Кузнецов усмехнулся.
— Кто верит, тот не возьмется за меч… Я берусь. Да и вы тоже. Он немного помолчал, ожидая, что скажет Маруся. Но она тоже молчала. — Террор нужен, — негромко продолжил Иван. — А раз нужен — значит, убийство позволено. Во имя народа, во имя революции. И ложь тогда позволена, и насилие… Точно ли позволено? Оправдано?
В голосе Ивана явственно прозвучали нотки сомнения.
— Оправдано, — твердо сказала Маруся.
Он опять усмехнулся и как-то неопределенно пожал плечами:
— А если мне противно лгать, если с души воротит?
Маруся возмутилась:
— Я не понимаю, к чему весь этот разговор!
— Да так… Ведь не Христос оправдает убийство. Не Евангелие благословит террор… Христос сказал: «Не убий». А люди все равно убивают. Христос сказал: «Любите друг друга». А разве на свете есть любовь? «Я пришел не судить вас, а спасти…» И кто же из нас спасен?
Маруся подняла голову и посмотрела Ивану прямо в глаза:
— А разве не ради любви мы с вами согласились… — Она запнулась, не в силах выговорить нужное слово. — Разве не ради любви к народу, к людям?
Кузнецов упрямо покачал головой:
— Вот вы барышня, образованная, и я, мужик неотесанный, а все одно — ни вы, ни я не знаем, как так получается: от любви к человеку, к людям мы должны убить, то есть отобрать у человека то, что не нами, а Богом дадено.
Он опять подпер голову рукой и уставился в пространство. Маруся разозлилась.
— Зачем же вы тогда согласились? — резко спросила она= — Никто ведь на аркане вас в организацию не тянул.
— Когда я в партию вступал, я думал, что все для себя решил. Мне было важно, за что мы боремся: за свободу, за справедливость, за правду… Насилие? Во имя народа дозволено и насилие. Ложь? Во имя революции и ложь дозволена. Обман? Во имя партии — да, и обман! А теперь вот вижу, что все не так просто… Даже если цель оправдывает средства… Даже если нужно лгать, обманывать, убивать… Даже тогда не надо говорить, что это позволено, что это оправдано, что это хорошо. Не нужно думать, что ложью жертву приносишь, а убийством душу спасаешь. Нет, надо иметь смелость сказать: это все ужасно. страшно, жестоко, но неизбежно… Но и о спасении забыть тогда надо…
Маруся во все глаза смотрела на него, онемев от изумления. Откуда у него, у крестьянина из Владимирской губернии, такие мысли?