— Подождите здесь, госпожа, я приведу пленного. — Через несколько минут послышалось шарканье ног; затем тяжелая дверь со скрипом отворилась, и Питер Эшли с трудом вошел и привалился к стене. Дверь за ним захлопнулась. Джинни в два шага оказалась рядом с ним и помогла ему сесть. В глазах ее стояли слезы, но ради него она пыталась сдержать их.
— Это безумие, Джинни. О чем ты только думаешь? — запротестовал Питер, одновременно до боли сжимая ее руки.
— У меня только пять минут, — сказала она, пожимая его руки в ответ. — Я могу что-нибудь сделать для тебя? Передать что-нибудь?
— Как много сожалений, — сказал Питер, словно отвечая на ее вопрос. — Столько сожалений, когда знаешь, что не в силах ничего изменить. Я не сделал предложение Салли Тернхэм: надеялся, что война скоро кончится, а мне хотелось воевать, не мучаясь мыслями о жене. Передай ей, Джинни, прошу, что я умер, думая о ней и сожалея. Моей семье… скажи им… скажи им то, что сможет порадовать их.
— А Эдмунд? — шепотом задала Джинни вопрос, который более всего тревожил ее с того момента, как она увидела Питера. Казалось жестоким спрашивать его о ком-то другом, когда он стоял на пороге смерти, но она ничего не могла поделать с собой.
— Слава Богу, он в безопасности. — Питер закашлялся и с гримасой схватился за бок. — Скоты! — горько заметил он. — Знают, куда поставить сапог. Эта война превратила нас всех в зверей. Если она скоро не закончится, то уже никакой надежды для цивилизации не будет. — Джинни обняла его, не в силах сказать что-нибудь, поскольку ничем не могла его утешить. — Эдмунд отправился помогать нашим силам в Кенте, — продолжал Питер с видимым усилием, от которого его бледное лицо покрылось испариной. — Его рана хорошо зажила.
Джинни шепотом быстро рассказала ему об аудиенции короля, о его послании, и Питер слабо улыбнулся.
— Хорошо знать, что мы умираем не зря, — сказал он, и затем горячо продолжил: — Ты и дальше будешь передавать это послание?
— Я буду продолжать пытаться, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы я что-то сделала?
Питер судорожно вздохнул, потом сказал:
— Если ты будешь говорить с Рыжим Лисом — это пароль, понимаешь, для всех, кто поддерживает связь между народом и нашими войсками.
Джинни кивнула, она уже сама поняла это.
— Если будешь говорить с ним, расскажи о захвате голубой банды, предупреди, что к ночи могут стать известны позиции и других. — Лицо его исказилось страшной ухмылкой. — Мы можем клясться, что будем держаться, но какой же глупец поверит в это!
Джинни вздрогнула, но ничего не сказала, лишь крепче сжала его руку и пообещала:
— Я обязательно передам это. Сегодня, несмотря ни на какие препятствия.
— Хорошо. — Ему удалось слабо улыбнуться. — Ты должна была родиться мальчишкой, Джинни. Эдмунд всегда это говорил. — Потом улыбка погасла. — Но будь осторожна. Те, кого мы прежде звали изменниками, не щадят тех, кого они называют изменниками.
Дверь с грохотом отворилась, и на пороге появились два солдата.
— Не трогайте его, — сказала Джинни, когда они направились к Питеру. — Пусть он сам встанет. Ему не убежать от вас; вы позаботились о том, чтобы он едва мог идти с вашими трусливыми…
— Тихо, Джинни, — прервал ее Питер, с трудом вставая и опираясь на стену. Она подошла, чтобы поцеловать его. Обняв его, она вложила в этот жест всю свою любовь и дружбу. — Молись, чтобы смерть моя была легкой, Джинни, — сказал он, наконец, отстраняя ее от себя. — Это все, что теперь мне осталось. — Собрав остатки сил, он без посторонней помощи вышел из комнаты.
Джинни стояла в холодной, пахнущей смертью комнате, заливаясь слезами. Душа ее была полна горя и ужаса. Джек Рединкоут что-то пробормотал и указал на дверь. Она прошла мимо него, вышла во двор и направилась к отряду, Алекс и его офицеры ждали ее.
— Будьте вы все прокляты! — сказала она звонким голосом, дошедшим до каждого, кто был в этот момент во дворе. — Не существует такой цели на земле, которая могла бы оправдать такую резню. — Оседлав Джен, она повернула лошадь и галопом понеслась к воротам.
— Пропустите ее, — крикнул Алекс часовым, которые хотели было преградить ей путь. — Следуй за ней, Джон, не упускай из виду. — Адъютант вскочил в седло и поскакал вслед за Джинни. Алекс обернулся и посмотрел на стоявших рядом молчаливых мужчин. — Да простит нас всех Господь, — тихо сказал он, вскочил на Буцефала и отдал приказ выступать.
Джинни неслась галопом по улицам Гилфорда, не разбирая дороги. Жители при виде этой сумасшедшей скачки прижимались к стенам домов. Дикон следовал за ней более спокойно, но так, чтобы держать ее в поле зрения, гадая, что же ему делать, когда она решит остановиться, — если это вообще произойдет. Вернется ли она с ним добровольно? Или ему оставаться при ней, пока полковник не придет на выручку?
Постепенно Джинни начала понимать, что за ней кто-то едет. Необузданный гнев и боль, которые побудили ее кинуться прочь, утихли, как и следовало ожидать, и она опять начала осознавать, где находится. Она осадила Джен, с раскаянием заметив взмокшую шею кобылы, капли пены у закушенных удил, вздымающиеся бока.
— Ох, Джен, прости меня, — прошептала она, наклоняясь вперед и гладя ее шею. Следовавшая за ней лошадь тоже сбавила шаг, и Джинни оглянулась через плечо, увидев примерно в тридцати шагах встревоженного Дикона. — Сейчас я плохая компания, Дикон, но если хочешь подъехать, я не укушу тебя.
Дикон приблизился к ней. Облегчение было написано на его открытом лице.
— Думаю, нам нужно вернуться в отряд, когда вы будете готовы к этому.
— Ты ведь сторожевой пес полковника, да? — заметила Джинни тоном, показывающим, что ей в общем-то все равно. — Ну так я не хочу вновь доставить тебе неприятности, поэтому, раз тебе велели привезти меня обратно, нам лучше вернуться.
Дикон обиделся.
— Полковник не сказал, что я должен привезти вас. Я только должен был не упускать вас из виду. Если вы не хотите возвращаться, мы не поедем.
— И куда же, по-твоему, эта дорога приведет нас? — поинтересовалась Джинни с коротким смешком. — Туда, где кончается радуга, если повезет. Были времена, когда в это верилось. Детские мечты! Но мы живем в мире взрослых людей, так, Дикон? В мире, где зло вместо справедливости шагает по земле; где людей избивают, мучают и убивают потому, что они придерживаются другого мнения.
Дикон молчал, страшно сожалея, что ему поручили такое задание. Он не знал, что ответить ей, как утешить. Это дело полковника, и после сегодняшнего утра было ясно, что полковник знал, как это сделать. В последние дни Дикон был озадачен высказываниями майора Бонхэма и других офицеров. Сейчас их слова стали понятны. Отношения между его полковником и госпожой Кортни были не такими простыми, как ему казалось.
— Поехали, Дикон. Пора возвращаться в этот мир. Я больше не буду задавать тебе вопросов, на которые нет ответа. Ты знаешь свой долг, так ведь? Если не задаешь вопросов себе, то не стоит ожидать, что сможешь ответить на вопросы других.
Она развернула Джен на обрамленной живой изгородью дорожке. Утренний воздух был напоен мирными, повседневными ароматами жимолости и роз, скрашивая присутствие человеческих пороков. Дикон, чувствуя себя так, словно его каким-то образом упрекнули за ошибку, о которой он ничего не знал, последовал за ней. Они молча вернулись в город, направились по лондонской дороге и вскоре нагнали отряд. Миновав ряды солдат, они достигли головы колонны, Джинни тут же почувствовала, что офицеры избегают смотреть на нее, и вспомнила, как проклинала их на площади у казарм, и вся бурная, унизительная сцена с солдатами вновь всплыла перед ней с ужасающей ясностью.
Но она не будет стыдиться вспышки, которая была совершенно оправданна. Джинни, однако, не осознавала, что каждый из них боролся со своим смущением, с внезапно проснувшимися сомнениями в отношении участия в этой жестокой войне.
Только Алекс правильно истолковал это молчаливое противостояние. Они будут сердиться на Джинни за то, что она заставила их увидеть, а она использует свой гнев, мощную, но, к счастью, уже контролируемую силу, чтобы защищаться. Сам он чувствовал только печаль — он жалел Питера и Джинни и испытывал смутное раздражение из-за того, что незадачливая судьба привела Питера Эшли в казармы Гилфорда этим утром. Джинни и так уже достаточно почувствовала на себе последствия войны; ей не нужно было так близко касаться ее, чтобы увидеть все ужасы. Война — это его дело, и Алекс давным-давно примирился с обратной стороной медали. Но он отдал бы все, чтобы уберечь Джинни от опыта, так жестоко навязанного ей этим утром; только ничего нельзя было сделать.