Вирджиния, его жена, связана с ним нерушимыми узами долга. Но она почему-то противилась этому долгу. Он не мог привести конкретного примера, но знал, что это так. Она не спорила с ним, была покорной, лежала под ним без звука, ухаживала и оказывала ему внимание, как и подобает жене. Но она не была по-настоящему покорной, верной своему долгу. Мать с самого начала поняла это, пыталась обуздать невестку, поощряла сына утверждать свою власть над ней любым способом. Но в серых глазах Джинни было что-то такое, что мешало ему применить физическую силу и даже пугало его. Он подумал, что в будущем все изменится. Война и раны сделали его жестче, и никакие слабые женские протесты не подействуют теперь на него. Ее образ промелькнул перед его глазами, и плоть дрогнула. У него не было женщины целых восемнадцать месяцев. Если будет на то воля Господа, он вернется к той, что принадлежит ему, которой можно пользоваться в любой момент, как только пожелает ее властелин.
Джинни смотрела с холма вниз на то, что когда-то было мирными зелеными садами Кента. Сейчас здесь царило только опустошение — фруктовые деревья спилены на дрова, поля, цветники опустели. Она взглянула на Алекса, сидевшего с каменным лицом на жеребце и смотревшего на когда-то плодородные земли имения Грэнтем. Особняк из серого камня прижался к подножию небольшого холма, но парк уже больше не зеленел. Повсюду была лишь красно-коричневая, выжженная и оскверненная земля.
— Не лучше ли нам продолжить путь? — мягко спросила она.
— Не могу. Я приехал сюда и должен довести дело до конца. Мне необходимо узнать самое худшее… кто остался в живых… — Губы Алекса исказила гримаса. — Конечно, никто мне не обрадуется. Но если им нужна помощь, мой долг предложить ее.
Джинни не ответила, и группа всадников двинулась вниз по холму, к дому Алекса. Они сделали небольшой крюк по дороге в Шотландию, и она была свидетелем мучительного процесса принятия решения; ведь он знал, что те, кому он стремится помочь, в лучшем случае будут считать его врагом, а в худшем — предателем. Она не стала ничего советовать ему, понимая, что в этом вопросе даже возлюбленная не имеет права голоса. Но когда они приближались к дому, в душе ее появилось предчувствие боли за Алекса.
Оккупация владений Грэнтемов была разрушительной и безжалостной. Стены, огораживавшие парк, разрушены, на траве, там, где стояли палатки, зияли огромные вытоптанные пятна; повсюду торчали почерневшие пни деревьев, срубленных, очевидно, на дрова. Плодородные поля за парком заросли сорняками; несколько тощих коров пытались добыть себе корм. Дым не поднимался из труб, и, подъехав к дому, они увидели зияющие пустыми глазницами окна — все стекла были выбиты. Дом выглядел заброшенным, лишь в бывшем огороде была натянута бельевая веревка, на которой печально билась на ветру какая-то одежда. Даже солнечные часы из камня были разбиты; ветви абрикосового дерева, оторванные от шпалеры у каменной стены, сломались под тяжестью плодов, усыпав землю золотистой мякотью.
Они проехали под аркой во внешний дворик, и здесь Алекс дал знак офицерам остаться, а сам продолжил путь во внутренний дворик. Какой-то инстинкт побудил Джинни последовать за ним. Она взглянула вверх, на башню с флюгером — символом нормальной жизни — единственным, которого, казалось, не коснулась рука варваров. В этот момент на пороге появилась женщина, и Алекс осадил коня. Джинни держалась позади, не зная, чувствует он ее присутствие или нет; и если да, то не отправит ли ее назад, чтобы одному вновь встретиться с семьей.
— Что еще вы хотите от нас? — Женщина говорила медленно, с усталой горечью. — После вашего последнего посещения мало что уцелело, но уверена, что если вы хорошенько поищете, то непременно найдете. — Она снова повернулась к двери.
— Джоан, ты не узнаешь меня? — спросил Алекс, и голос его показался Джинни совсем чужим.
Женщина повернулась, смахнула с глаз выбившуюся прядь каштановых волос.
— Алекс? Это ты? — Она покачала головой, не веря своим глазам. — Зачем ты приехал? Позлорадствовать? Посмотреть, что с нами стало? Ты найдешь здесь только немощных и дряхлых стариков, женщин и детей. Твоих братьев здесь нет, чтобы противостоять тебе. Победа будет легкой.
Алекс спешился.
— Джоан, я здесь, чтобы помочь тебе. — Он направился к ней, и она отступила назад.
— Ты осмеливаешься предложить помощь парламента тем, кого уничтожил этот парламент? — Женщина покачнулась и упала на ступеньки.
Джинни молниеносно соскочила с лошади, подбежав к ступеням в тот момент, когда Алекс наклонился и приподнял неподвижное тело, прижав его к плечу.
— У нее обморок, — быстро сказала Джинни, нащупав пульс и приподнимая веки женщины.
Джоан Маршалл открыла глаза, посмотрев прямо в измученное лицо деверя.
— Лежи спокойно, — встревожено сказал он, когда она попыталась высвободиться из его рук, — Джинни, как ей помочь? — Он умоляюще взглянул на Джинни, которая была потрясена страшной худобой женщины; ее лицо, когда-то, видимо, красивое, было изрезано глубокими морщинами.
— Думаю, это истощение, — тихо сказала Джинни. — Леди, могу я проводить вас до постели?
— Только если вам тифа не хватает, — сказала Джоан Маршалл слегка окрепшим голосом. — Забирай свою армию и оставь нас, Алекс. В доме поселилась болезнь, и ты не захочешь приближаться к нему, даже чтобы разрушить.
— Кто болен? — спросил Алекс, не обращая внимания на ее тон, отметая в сторону ее слова.
— Маленький Джо, — ответила она, и усталые голубые глаза наполнились слезами отчаяния.
— Господи Иисусе, — прошептал Алекс. — Ему же никак не больше шести лет.
— Сколько дней? — спросила Джинни, и ее голос прозвучал резко и деловито в пустом дворе.
— Сегодня уже девятый день. Пока никто другой еще не заразился.
— А жар спал?
— Нет, болезнь его измучила, а я ничего не могу сделать, чтобы ему стало легче. А других он никого не подпускает. — Она встала, позволив Алексу поддержать себя, словно у нее уже не было сил для ссор. — Я должна немедленно вернуться к нему. Я спустилась только потому, что старая Марта увидела твоих солдат и с ней мог случиться припадок. Ты же помнишь, как это у нее бывает?
Алекс кивнул.
— Я здесь, чтобы помочь, а не вредить, и я сам поговорю с ней. — Он направился к двери, но Джоан схватила его за руку.
— Алекс, ты не можешь пойти к ним. Они скорее отрежут себе язык, чем заговорят с тобой. Подобие улыбки промелькнуло на его лице.
— Тогда я не буду ждать ответа, сестра. Говорить буду только я, но мне нужно пойти туда и посмотреть, что необходимо сделать.
— Отведите меня к ребенку, леди, — сказала Джинна — Может, я смогу помочь.
Джоан Маршалл с любопытством взглянула на нее.
— Кто вы и почему едете с армией парламента?
— Любовница генерала, — сказала Джинни с грубой откровенностью. — Вирджиния Кортни. — Она присела в насмешливом реверансе. — Такая же убежденная роялистка, как и вы, мадам, хотя люблю генерала парламента и иду за его армией.
Джоан растерянно посмотрела на Алекса, словно не веря услышанному, и он слегка улыбнулся.
— Вирджиния не привыкла ходить вокруг да около, — сказал Алекс — Она всегда говорит только правду. Вирджиния, это леди Джоан Маршалл, жена моего брата Джо. — Потом он взял Джинни за руку. — Я не хочу, чтобы ты входила в дом, цыпленок.
— Я не боюсь тифа, — спокойно сказала она. — Я ухаживала за тремя больными и не заболела. Эта болезнь не трогает меня. Но тебе нельзя входить и твоим людям тоже, иначе болезнь может распространиться в полку.
Алекс нахмурился, вспомнив, как четыре года назад вспышка тифа ополовинила армии по обе стороны фронта; тогда от эпидемии умерло больше людей, чем в сражениях.