-А люди? – напоминает Амос. Казначей растерянно моргает, затем опускает глаза в лист и находит нужное:
-В людях девять человек, считая сына.
Клод присвистывает – не дыра, конечно, в общей казне королевства, но достаточно, чтобы заметить.
-Возместить? – с надеждой спрашивает Рудольф. Он каждый раз надеется на что-то хорошее.
-Ага! – Адела вскидывается. – Как же! Нас лишили этих денег и запасов, а мы возмещать? С какой радости?
-А за убитых…
-Сегодня умирают одни, а завтра другие! – Адела непреклонна. – Мы так разоримся.
-Но мы же недоглядели? Мы же допустили. Мы же позволили этим шайкам разгуливать и властвовать!
-Позволили, потому что нужны, - спокойно вмешивается Амос. Тон его не меняется, всё такой же тихий и благостный. – Мы им, а они нам. Мы защищаем их именем закона, а они выполняют то, что нужно нам.
Адела хлопает глазами:
-Я сошла с ума или жрец сказал верную вещь?
-Могу ущипнуть, - предлагает Клод. – Если больно, то не спишь и сошла с ума.
-Руки! – Адела смеётся. Проблема, которая возникла перед ними, таяла. Она понимала, что всё получится сгладить и не допустить проблем с Трактом. – Убери руки!
Королю их веселие непонятно. Ему нужно отвечать Гедеону. Ему нужно сказать ему что-то утешающее. Король представляет, как мечется в коридоре Гедеон, ожидая, когда выйдет король и скажет, что всё разбойничье гнездо Тракта порвут в клочья. За боль Гедеона. За утрату Гедеона.
Но Гедеон ослеплён горем и не понимает, что этого не будет. Это понимает король. А его советникам весело!
-Ладно! – Клод серьёзнеет. – Решение должно быть однозначным: никаких разборок с Трактом. Сами найдут и покарают.
-И никаких компенсаций Гедеону! – напоминает Адела. – Уж точно не из казны!
-Из своих карманов, пожалуйста, - тихо вставляет Казначей. – Но королевские деньги пойдут на дела королевские.
Рудольф мрачнеет. Он ищет заступничества своей бессмысленной вере в чьих-нибудь глазах, но не встречает ничего. даже в глазах короля пустота и смирение, смешанные с тоскою. Рудольф вздыхает – нужно и ему смириться. Опять смириться так, как прежде он смирялся на других заседаниях, где речь шла не о войне, то есть – почти на всех.
-Могу отслужить по убитым мессу, - предлагает Амос с готовностью, но Адела возражает:
-Без шума. Умерли и точка. Народных волнений нам не надо.
-Согласен, - Клод кивает. – А что касается Гедеона…мы же все понимаем, что он не смирится?
И снова молчание. Обдумывание. Зловещее, ядовитое. Они все знают Гедеона, знают, как он жесток и как беспощаден к врагам. Конечно, он не успокоится, он не поймёт их поступка, хотя сам ещё полгода назад заминал примерно такое же дело. И сам же предложил знатных пострадавших заставить молчать навсегда.
А это мысль!
-Нам нужно заставить его замолчать, - медленно решает Адела и обводит взглядом совет.
-Убийство? – цепенеет Рудольф. Это слишком даже для него.
-Ликвидация, - ловко поправляет Министр Градостроительства. – Конечно, заслуги графа Гедеона крайне значимы и велики, но мы все должны понимать то затруднительное положение, в котором оказались и…
-Тюрьма, - тихо заканчивает Клод, уставший от реверансов Министра Градостроительства. – Тюрьма!
Королю хочется плакать. Он сам готов пасть на колени перед советом. Ему жаль Гедеона. Но он не делает ничего, ведь себя ему жаль больше, а люди, что собрались здесь, не потерпят его слабости и попытки к мятежу.
***
Граф Гедеон бросается навстречу к королю. В глазах просителя яростный огонёк – наконец-то, да, без сомнения! Без сомнения, ему скажут, что его сын будет отомщён, что справедливое возмездие нагонит убийц и грабителей, ведь так? Так?
Граф Гедеон заглядывает в лицо своему королю и не встречает ничего, кроме усталого смирения. Он отступает, ещё не веря…
То, что не может произнести король, легко произносит вышедший следом Клод. Он делает знак страже и возвещает:
-Граф Гедеон, князь Торгового Пути, вы арестованы.
Стража ещё не соображает. Она выполняет приказ, но ещё не понимает всего происходящего. Не понимает и граф. Растерянно сопротивляется, но куда ему – сдавшему и согбенному от горя?
Лишь слабый хрип срывается с губ просителя, когда его скручивают:
-За что…за что?
-За растрату, - отвечает безжалостный ради народного блага Клод. – Растрату семи мешком белой пшеницы, трёх мешков солёного мяса, тысячи золотых монет, полтысячи серебряных и медяков на две или три сотни – дознание установит. А также за гибель девяти людей.
«А самое главное – за наивную дерзость!» - мысленно добавляет Клод, но наученный молчанию, только разводит руками, пока просителя тащат прочь по коридору, попутно затыкая ему рот: нечего голосить и клеветать.