— Я не хочу об этом говорить. Это личное. — Она отстранилась от него.
Доминик ждал мгновение и затем спросил со вздохом:
— Почему ты полна тайн? Почему ты мне их не открываешь?
— Имя — часть моего прошлого. А я его не желаю обсуждать.
— Но прошлое — это часть тебя. — И он добавил тихим голосом: — А я хочу быть частью тебя, Си-Джей.
— Прошлое — это то, какой я была, а не то, какая я сейчас. Это все, что я могу тебе сказать, Доминик. — Она села на кровати.
Он тоже сел и натянул брюки.
— Хорошо. Хорошо. Я подожду, — сказал он обреченно. — А что, если я сделаю нам омлет? Яйца есть?
Она словно не услышала вопроса.
— Доминик, нам нужно поговорить, и я не хочу, чтобы ты все понял неправильно. — Си-Джей неподвижно сидела у края кровати, повернувшись к нему спиной. — Судебный процесс начнется всего через несколько дней, и я думаю, пока нам не стоит быть вместе. Я думаю, что к нам обоим будет привлечено большое внимание прессы и начальства, а мои чувства к тебе, как мне кажется, написаны у меня на лице, когда я нахожусь рядом с тобой. Мы должны держаться на расстоянии.
Он словно получил пощечину.
— Ну и что, если люди догадаются о наших чувствах друг к другу? Какое это имеет значение?!
— Это имеет значение для меня. Я не могу провалить дело, Доминик. Не могу! Бантлинга нужно отправить в камеру смертников за то, что он сделал.
— Согласен с тобой, Си-Джей, он получит по заслугам. Это я тебе обещаю. — Доминик придвинулся к ней. — Мы делаем все, что только можно. У нас хорошо подготовлено дело. Ты — внушающий благоговение государственный обвинитель. Бантлинг отправится в камеру смертников. — Доминик посмотрел в глаза Си-Джей. — Почему ты так беспокоишься? Что еще он сделал, Си-Джей? Поговори со мной, пожалуйста.
Какое-то время Доминик думал, что она ему скажет. У нее дрожали губы и по щекам текли слезы, но она быстро взяла себя в руки.
— Нет. — Она вытерла слезы тыльной стороной ладони. — Доминик, ты мне очень дорог. Больше, чем можешь себе представить. Но нам необходимо сохранять дистанцию во время судебного процесса. Мне это нужно, и мне нужно, чтобы ты это понял. Пожалуйста.
Доминик протянул руку к водолазке и натянул ее. Он молча закончил одеваться, пока Си-Джей сидела на краю кровати, все еще повернувшись к нему спиной. Дверь спальни открылась, в комнату проник свет. Доминик заговорил холодно и отстраненно:
— Нет. Не проси меня снова понять то, что я не в состоянии понять.
Забрав пистолет и ключи с кофейного столика в гостиной, он ушел.
Глава 69
Дверь, ведущая в кабинет, распахнулась, и судья Часкел поспешно вошел в зал. Черная мантия развевалась за его спиной.
— Всем встать! Начинается судебное заседание. Достопочтенный судья Леопольд Часкел председательствует, — объявил бейлиф Хэнк.
В зале суда воцарилась тишина, судья быстро надел очки и нахмурился, просматривая список потенциальных присяжных, который Джанин, секретарша, оставила для него на столе. Скамьи, обычно занимаемые присяжными, были пусты, как и ряды мест в зале в правой части, отделенные веревкой. Именно там усадят потенциальных присяжных во время процедуры выбора. Любопытные и, конечно, представители СМИ занимали ряды слева. Было десять минут десятого, 18 декабря, понедельник.
— Доброе утро всем. Простите за опоздание. Я присутствовал на праздничном завтраке для судей, который не мог пропустить. Уже ведь начался рождественский сезон. — Судья поверх очков посмотрел вниз со своего возвышения — туда, где за своим столом сидела Джанин, прямо перед судейским местом. — Хотя рождественский сезон и начался, я все равно попросил бы не надевать головных уборов, пока идет заседание суда, Джанин. — Он имел в виду остроконечную красно-белую шапку Санта-Клауса на голове секретарши. Она быстро сняла ее. Судья откашлялся. — Сегодня мы собрались для слушания дела по обвинению... — начал он, потом резко замолчал и обвел глазами зал. — А где подсудимый? — нахмурившись, спросил он.
— Его ведут из тюрьмы. Прямо сейчас, — ответил Хэнк.
— А почему он еще не в зале? Я же сказал в девять, Хэнк. Не в девять пятнадцать. Опаздывать дозволяется только судье.
— Да, ваша честь, но, похоже, он сегодня с утра заставил охрану поволноваться, — пояснил Хэнк. — Не желал выполнять требования.
Явно раздраженный, судья Часкел покачал головой:
— Я не хочу, чтобы конвоиры заводили обвиняемого перед собравшимися потенциальными присяжными. Не нужно им на это смотреть. Попридержите их и не пускайте в зал, пока его не доставят. Сколько потенциальных присяжных ждут внизу, Хэнк?
— Двести.
— Двести? Это перед праздниками? Очень хорошо. Давайте начнем с первых пятидесяти и посмотрим, как пойдет дело. И я хочу поговорить с мистером Бантлингом перед тем, как мы начнем работу с потенциальными присяжными. — Он посмотрел на Лурдес поверх очков. — Мисс Рубио, ваш подзащитный зарабатывает репутацию любителя создавать проблемы как в зале суда, так и за его пределами.
Лурдес выглядела смущенной, словно поведение подзащитного было ее виной. На прошлой неделе, на совещании о состоянии дел, Си-Джей впервые увидела ее после Хэллоуина и, как и в тот день в кабинете судьи, обратила внимание, что Лурдес отводит взгляд.
— Простите, ваша честь, — начала Лурдес, но ее перебил довольно громкий звук открывающейся двери, которая вела к скамьям присяжных.
Три мощных конвоира вошли в зал, ведя Уильяма Бантлинга, скованного наручниками и кандалами. Он был одет в дорогой черный итальянский костюм и белую рубашку со светло-серым шелковым галстуком, тоже явно дорогим и фирменным. Несмотря на то что Бантлинг потерял, на взгляд Си-Джей, около двадцати фунтов, выглядел он неплохо, если не считать левую сторону лица, красную и поцарапанную. Конвоиры усадили его рядом с Лурдес, которая, как заметила Си-Джей, слегка отодвинула свой стул.
— Не снимайте пока наручники, господа. Мне нужно сказать пару слов мистеру Бантлингу, — суровым голосом объявил судья. — Почему его привели так поздно?
— Он устроил скандал, ваша честь, — ответил один из конвоиров. — Начал ругаться и кричать, заявляя, что не пойдет в зал суда без всех драгоценностей, в которых его арестовали. Назвал нас шайкой воров. Нам пришлось применить силу, чтобы вывести его из камеры.