Двужильный Мироныч, словно Геракл, расчищал завалы троцкистской грязи на зиновьевской конюшне. За время хозяйничанья Зиновьева, этого самодура и пустозвона, Ленинград превратился в самый настоящий антипартийный центр. Здесь у Зиновьева была надёжная опора. Зря Киров защищал всю эту нечисть! Выслать надо было всех, выгнать к чёрту из страны вслед за их кумиром Троцким. Пускай бы щёлкали зубами из-за рубежа, исходили там от бессильной злобы. А теперь что же? Кусай локти. Дуб свалили, но корешки-то остались!
Зиновьев оставил Кирову тяжёлое наследство. Северная коммуна считалась надежнёйшим оплотом Троцкого. Сейчас троцкистов удалось вычистить из крупных заводских парторганизаций. Они цеплялись за учреждения культуры. Продолжали тревожить Кирова и комсомольцы, молодёжь. Троцкий — этого у него не отнимешь — понимал значение смены и много своих надежд связывал с подрастающим поколением. Привлечение молодёжи достигалось путём самого бессовестного разложения. «Не труд, но удовольствия! Победителям дозволено всё!» И молодёжь массово устремлялась по соблазнительной дорожке. Особенно губительные последствия приносила пропаганда половой распущенности. В своё время старые эротоманки Александра Коллонтай и Лариса Рейснер объявили такие понятия, как совесть, мораль, нравственность буржуазными предрассудками. Они провозгласили: «Свободу крылатому Эросу!» Из хороших рабочих парней воспитывались безмозглые существа, одержимые лишь постельными утехами. Молодёжь приучали открыто бравировать бесстыдством. Наглость и отсутствие совести выдавались за классовую смелость. Убирались запоры с дверей спален и туалетов. То, что совершается интимно, наедине, стало выставляться напоказ.
Распущенность молодёжи вызывала возмущение старых питерских рабочих.
Киров с неприязнью называл имена секретарей Ленинградского губкома комсомола Котолынова и Левина. Почитатели высланного Троцкого и снятого с постов Зиновьева, они обещали из неприметных комсомольских гнид вырасти в руководящих партийных вшей.
Сталин усмехнулся. Мироныч, если разволнуется, выражается размашисто, крепко…
Ах, как умел Мироныч улыбаться, как заразительно смеялся!
В последний день в Москве, вечером, после пленума, Иосиф Виссарионович повёз друга в свой любимый Художественный театр. Давали «Кремлёвские куранты». Роль Сталина исполнял артист Геловани. Судя по тому, как Киров украдкой пихнул друга в бок, он спектакля ещё не видел. Геловани немного переигрывал, пережимал с акцентом. Но Кирову нравился чрезвычайно. Мироныч смотрел на сцену и радовался, как ребёнок. Несколько раз он в восхищении толкал Сталина коленом. Он и аплодировал от всей души — самозабвенно лупил в ладони… После спектакля до поезда оставалось ещё больше часа. В ложу были приглашены актёры, режиссёр, дирекция театра. Геловани держался именинником. Выбрав минуту, он обратился к Сталину «с одной ма-аленькой просьбой». Для большей убедительности в роли ему требовалось понаблюдать, поизучать своего героя как можно ближе. Что, если бы дорогой товарищ Сталин позволил артисту побыть рядом с собой… ну, денёк хотя бы, ну, другой… не больше? Мигом установилась напряжённая выжидательная тишина. Сталин, усмехаясь, медленно поглаживал усы.
— Поизучать? — переспросил он. — Хорошая мысль. Но… почему бы тогда вам не начать с Курейки, с Туруханского края?
Первым, запрокинув голову, захохотал Киров. Он обеими руками ударил себя по коленям… Так, под общий смех, гости спустились вниз к машине.
В январские дни, во время работы XVII съезда партии к Кирову обратился Орджоникидзе. Оказывается, оппозиция никак не унимается. Целой группой: Эйхе, Шарангович, Косиор, Шеболдаев заявились к Орджоникидзе и предложили организоваться и не допустить, чтобы Сталин был вновь избран на пост Генерального секретаря. Снова вытащили на белый свет «Завещание» Ленина… Орджоникидзе их поднял на смех. На что они надеются? Кто за ними пойдёт? Они что — совсем ослепли и оглохли? В день открытия съезда, стоило Сталину появиться на трибуне, весь зал поднялся на ноги и принялся бешено лупить в ладони. Сталин поднял руку, требуя тишины. В ответ зал с воодушевлением запел «Интернационал».
Орджоникидзе посоветовал раскольникам прижухнуть и даже не высовываться со своими намерениями. Не послушались! То один, то другой добивались слова и вылезали на трибуну. Зал их моментально «захлопывал» и прогонял… А в предпоследний день, перед выборами, Никита Хрущёв, молодой партийный выдвиженец, зачитал совместное заявление трёх делегаций — московской, ленинградской и украинской — предложив утвердить сталинский доклад как документ, имеющий силу партийного постановления. Это решение съезда не оставило интриганам никаких надежд.