С затаённой мукой Иосиф Виссарионович глянул поверх гроба, поверх венков и штыков. Враг притаился где-то слишком близко, он трусит, но не унимается, готовит ещё одну пулю…
Он склонился над дорогим лицом, поцеловал убитого и глухо произнёс:
— Прощай, друг, мы за тебя отомстим!
Ночью к самому отходу поезда на вокзал приехал московский следователь Лев Шейнин (впоследствии — известнейший писатель). Он провёл первые допросы арестованных и примчался, чтобы выложить Хозяину добытые сведения. На его взгляд, злодейская расправа с Кировым явилась итогом большого заговора. За спиной слизняка Николаева скрывается множество известных, а ещё больше неизвестных лиц.
Заговорщики, докладывал Шейнин, применили детский приём, чтобы с первых же шагов направить следствие на ложный путь: в кармане Николаева находилось письмо, в котором неизвестный «Доброжелатель» сообщал ему о сожительстве Мидды Драуле, жены, с Кировым. Злодейское преступление, таким образом, выглядит обыкновенной местью оскорблённого мужа. Письмо, считал Шейнин, типичная заготовка. Расчёт на простаков… Об участниках предполагаемого заговора сейчас говорить рано. Однако ему уже удалось ухватиться за тоненькую ниточку, связанную с таинственным появлением в Ленинграде человека по имени Натан. Это имя сорвалось с языка одного из арестованных. Назвать фамилию он отказался наотрез. Шейнин однако не терял надежды, что ниточка рано или поздно приведёт к главному клубку. Об этом говорил ему весь его опыт следователя-важняка.
От Николаева толку пока мало — он избит и запуган. Но арестованные комсомольские секретари держатся на допросах смело, дерзко, даже вызывающе нахально. Никто из них не запирается, не пытается увильнуть от ответственности. Расправа их нисколько не страшит. Молоденькие, но зубастые волчата, подросший выводок троцкистского не разорённого гнезда! Владимир Левин процитировал следователю знаменитые слова Степана Халтурина о мускулистой руке рабочего класса и ярме деспотизма. Котолынов и Шатский постоянно упрекают большевиков за расстрел пролетарской манифестации в январе 1918 года, после разгона Учредительного собрания. Эти ребята нисколько не скрывают своего поклонения Троцкому и Зиновьеву. У одного из них и сорвалось с языка имя загадочного Натана. Кроме того, они проговорились, что в последние дни в Ленинграде зачем-то вдруг съехались Бакаев, Каменев, Евдокимов и, что особенно тревожно, Мрачковский. Вся компания засела на даче Зиновьева в Ильинском.
Сталин спросил о грузовике, смявшем на дороге машину наркома внутренних дел.
— Странное происшествие, — ответил Шейнин. — К сожалению, никак не можем найти шофёра этого грузовика.
Упоминание Мрачковского заставило Сталина насторожиться. Этот человек был известен в партии своей террористической деятельностью, подпольщик-боевик. Он больше остальных страдал от бездеятельности оппозиции и упрекал своих товарищей в бесконечной пустопорожней болтовне. Против Сталина, которого он открыто называл узурпатором, давно следовало применить не слово, а дело.
Не за этим ли он примчался в Ленинград?
Напоследок Шейнин сообщил, что охрана Кирова выполняла свои обязанности из рук вон плохо. Николаев дважды задерживался при попытке приблизиться к машине Кирова и оба раза у него лежал в портфеле пистолет.
— Его допрашивали? — спросил Сталин.
— Да. Запорожец. Оба раза.
— А Медведь?
— Ему не докладывали о задержании.
— Почему?
— Сейчас выясняем. Запорожца пока в Ленинграде нет.
Внезапно в разговор вмешался маленький Ежов, стоявший у Сталина за спиной. С нескрываемой ненавистью он выговорил Шейнину:
— Ты довыясняешься, что они тут всё подчистят… Почему не докладываешь главного?
Шейнин растерялся.
— Простите…
— Нечего прощать! — оборвал его Ежов.
Он успел установить, что прошедшей ночью, пока правительственный поезд спешил из Москвы, в подвалах ленинградского ОГПУ гремели выстрелы: Филипп Медведь с какой-то целью спешно расстрелял несколько человек.