Кто эти люди? Почему он так торопился?
Сталин медленно поворотил голову и жёстко взглянул Шейнину в самые зрачки. Он таких подробностей ещё не знал. И ждал ответа.
Ежов однако продолжал выговаривать с нарастающей неприязнью:
— А о еврейской лавочке почему молчишь? Киров же её прикрыл!
— Простите, Николай Иванович… какую лавочку? — взмолился Шейнин, с тревогой взглядывая на Сталина.
— ЛЕКОПО — вот какую! Ну, молчишь? А почему?
Возникшую перепалку Сталин слушал с интересом.
Ежов обыкновенно не подавал голоса в общих разговорах — привык больше помалкивать и мотать на ус. Но тут, видимо, накипело!
Своим злым замечанием Ежов поставил Шейнина, еврея по национальности, в неловкое положение. Он с трудом справился с заминкой.
— Спасибо, Николай Иванович, за указание. Учту в работе.
И снова стал смотреть на Сталина, ожидая последних указаний. Паровоз уже нетерпеливо фыркал, готовясь в бег.
Иосиф Виссарионович размышлял недолго. Ему вспомнилось любимое словечко Кирова: «лавочка». Прикрыв ЛЕКОПО (Ленинградский еврейский комитет помощи), Мироныч несомненно сунул палку в настоящее осиное гнездо.
Направляясь в вагон, Сталин приказал Ежову остаться в Ленинграде и возглавить работу всей следственной группы. Мало будет — ещё пришлём! Сейчас необходимо побыстрее подготовить и провести первый судебный процесс над убийцами Кирова. Этого ждут и народ, и партия.
— Работайте, — сухо произнес Сталин. — Сейчас это самое важное. Докладывайте чаще…
Ежов сбегал в вагон и забрал свой чемоданчик, а правительственный поезд повёз тело Кирова в Москву.
Осенью, вернувшись из Казахстана, на первом же заседании Политбюро Сергей Миронович подвергся обвинению в «заигрывании перед рабочим классом в поисках дешёвой популярности». Речь шла о конфискации неприкосновенного запаса Ленинградского военного округа: узнав, что в ленинградских магазинах выстраиваются очереди за самыми необходимыми продуктами, Киров своей властью опустошил армейские продовольственные склады на территории области. Последовал протест военных. К возмущению армейцев очень умело подключился нарком внутренних дел Ягода. Он был уязвлён разгромом казахстанского ГПУ, который учинил Киров в своей командировке, и оскорблён резким его выговором в адрес высшего руководства Лубянки. Теперь он откровенно сводил счёты, вкрадчиво упирая именно на заигрывание Кировым перед пролетариатом. Сергей Миронович не признавал дипломатических вывертов и отвечал резко, в своей обычной размашистой манере:
— Вы хотите, чтобы рабочие вышли на улицы? Не дождётесь! И в первую очередь этого не допущу я, я, я! Судите меня за это, наказывайте. Но я считал и считаю, что лошадь, чтобы она везла, надо кормить. И кормить как следует.
Иосиф Виссарионович любовался другом. Горяч, несдержан, но прям и чист. Человек, который никогда не станет таскать камня за пазухой…
Теперь, после убийства, каждое слово на том заседании Политбюро, каждый жест участников казались Сталину сигналами о готовящемся преступлении.
Ягода… Не оставалось никаких сомнений, что он ездил в Ильинское. Ездил украдкой, тайком от всех. Что ему там вдруг понадобилось? К кому он ездил? И этот странный наезд грузовика. Решили убрать? Но почему? Испугались его, как страшного хозяина Лубянки? Или же как ненадёжного сообщника?
Всё это предстояло решать, во всем терпеливо разбираться…
Иосиф Виссарионович никогда не испытывал страха за собственную жизнь. К этому его приучила судьба профессионального подпольщика революционера. Но после покушения на юге, когда по его катеру на море был открыт огонь из пулемёта, у него появилось неприятное ощущение постоянной мишени. Он стал сильно мешать и его старались убрать любыми способами. Нынче, после XVII съезда партии, на котором оппозиция потерпела сокрушительный разгром, ощущение опасности сильно возросло. Ненавистники предельно озлобились. Их льстивое покаяние с трибуны съезда было всего лишь вынужденной маскировкой. Теперь, после убийства Кирова, их поведение на съезде предстало во всём коварстве.
К своему очередному съезду партия подошла с выдающимися показателями. Наконец-то созрели первые плоды великих надежд народа на индустриализацию и коллективизацию. Немыслимые тяготы и испытания оставались позади. Ещё один год таких успехов и можно будет навсегда отменить систему карточек. Жить становилось лучше, жить становилось веселее. Нытики и паникёры, участники всевозможных уклонов, блоков и платформ, пытавшиеся свернуть партию с верного пути и стращавшие народ напрасными жертвами, оказались окончательно посрамлены.