Поздно ночью, закончив разговор с Москвой, Ежов не ложился отдыхать, а снова брался за бумаги. Он привык работать сутками напролёт. Теперь же он совсем забыл о сне. Изнуряя самого себя, он не знал пощады и к помощникам. Особенно доставалось от его придирок Шейнину. После выговора на вокзале, в присутствии Сталина, он изводил его своею требовательностью и подозрительностью. Неприкрытый антисемитизм властного порученца коробил бедного Шейнина, однако о возмущении, а тем более о неповиновении не следовало и помышлять. Этот крохотный человечек мог переломить его судьбу, словно соломинку. Шейнину оставалось одно единственное — старание. И он старался.
Сталин, назначая маленького кадровика, полагал, что внимание к мелочам станет его самой сильной стороной. Так и оказалось.
— Что значит: Натан? — распекал он Шейнина, не приглашая того сесть. — Это имя или кличка?
— Полагаю, имя.
— Тогда чего вола вертеть? Фамилию давай!
И пронизывал тучного потеющего следователя своими острыми, вечно подозрительными глазками.
— Разрешите идти? — спрашивал Шейнин.
Среди близкого и неблизкого окружения Кирова следователь настойчиво искал следы человека с именем Натан. Чутьё подсказывало ему, что это настоящее имя, а не кличка, не псевдоним. Его поиски затруднялись тем, что Киров был работником не кабинетным. Миронычу нравилось постоянно находиться среди людей, он часто бывал в рабочих коллективах, в цехах, на собраниях. Это был не затворник в капитанской рубке, а энергичный распорядитель, работающий на палубе вместе с командой.
Всё-таки Шейнин был настоящим профессионалом. Без него Ежов был бы как без рук.
Из случайных проговорок арестованных ему вдруг удалось ухватить кончик ниточки, ведущей не куда-нибудь, а в ленинградское консульство Латвии. В протоколах появилась фамилия самого консула г-на Бисенсекеса. Этот дипломатический работник установил тесные связи с группой Котолынова, давал молодым людям инструкции по налаживанию подполья и снабжал их деньгами.
В неожиданном свете вдруг предстала фигура слизняка Николаева, убийцы Кирова. Этот убогий и ущербный человечишко, лишённый работы и презираемый в семье, использовался заговорщиками с таким расчётом, чтобы в случае провала мог заслонить собою всю организацию. Из него усиленно лепили активиста и бесстрашного боевика. Более того, он возомнил о величии своей персоны, почувствовав себя и сильным и отважным — настоящим богатырём, которому по плечу великие дела!
Шейнин раскусил его быстрее остальных и умело подвёл к раскаянию в преступлении.
13 декабря Николаев сделал важное признание:
«Я должен был изобразить убитого Кирова, как единичный акт, чтобы скрыть участие большой группы».
20 декабря Николаев показал:
«Мой выстрел должен был явиться сигналом к взрыву, к выступлению против ВКП(б) и советской власти».
От него потребовали подробностей. Он попросил бумаги в камеру и принялся раскалываться начистоту.
«Я указал в своём показании от 20 декабря 1934 года, что мы всегда готовы помочь консулу правильным освещением того, что делается внутри Советского Союза. Тут я имел в виду разговор с Шатским и Котолыновым о необходимости заинтересовать консульство материалами антисоветского характера о внутреннем положении Советского Союза.
Далее, я просил консула оказать нам материальную помощь, указав, что полученные от него деньги мы вернём ему, как только изменятся наши финансовые дела.
На следующей встрече — третьей или четвёртой в здании консульства — консул сообщил мне, что он согласен удовлетворить мои просьбы, и вручил мне пять тысяч рублей.
При этом сказал, что установить связь с Троцким он может, если я вручу какое-либо письмо от группы к Троцкому.
О своём разговоре с консулом я сообщил Котолынову, передал ему полученные деньги в размере четырёх тысяч пятисот рублей, а пятьсот рублей оставил себе…»
Бывшие комсомольские секретари свели Николаева с братьями Румянцевыми. Старший из них, Владимир, дезертировал из Красной Армии, жил по подложным документам, младший, Анатолий, воевал в армии Юденича, расстреливал пленных красноармейцев, пробрался в Ленинград нелегально и всячески избегал прописки… Обнаружился у Николаева старший брат, Пётр, также дезертир, проживающий в Ленинграде без документов. Пистолет, из которого был убит Киров, принадлежал Петру.