Я называю тех лиц, о которых помню и вспоминаю, как о бывших участниках антипартийной борьбы. И буду это делать до конца, памятуя, что это мой долг».
Следователь оказался не так прост, как выглядел. К тому же он постоянно заглядывал в бумажку сбоку. Зиновьев догадался, что это «памятка» от начальства. Парень вёл допрос по заранее намеченному плану.
Внезапно последовал вопрос о Скрипнике, с Украины. Ещё в 1933 году, вернувшись из Москвы, он вдруг застрелил жену с детьми, а затем покончил и с собой. Что за причина этой бойни? Что так напугало Скрипника в Москве? Зиновьев пожевал губами. Скрипник, насколько он помнил, оказался ненадёжным человеком. От таких в серьёзных затеях один вред… Бойня в семье? Не сам же он её устроил! Ему просто «помогли»… Кто? Этого он не знает. Мелкими функционерами он не занимался. У него имелись задачи поважнее.
И всё же у Зиновьева тревожно сжалось сердце. Следствие на этот раз лезло в глубину и ворошило события, казалось бы, забытые, навсегда выброшенные из памяти. Это был грозный признак.
Всё чаще стали упоминаться имена террористов, засланных из Германии. Зиновьев обмирал. Этих молодцов он и тогда не ставил ни в грош. Уважаемый Лев Давидович в своём прекрасном далёке совершенно не имеет представления об условиях, в которых теперь приходится работать. Впрочем, он всегда был белоручкой. Его интересует один лишь результат.
Но террористы (если только они арестованы) напрямую были связаны с Ильинским, с дачей.
Ах, не следовало тогда так опускаться, путаться с этой шушерой!
Однажды в кабинет властно распахнулась дверь и вошёл Ежов. Следователь вскочил. Маленький Ежов начальственно, сверху вниз, смотрел на Зиновьева, рыхло сидевшего на табуретке. Небритый, всклокоченный, измождённый, глаза слезятся… Не узнать! А ещё недавно громадные портреты этих людей украшали праздничные фронтоны зданий и плыли над колоннами демонстрантов.
Зиновьев попытался встать, но снова бессильно свалился на табурет. Он протянул к Ежову руки.
— Николай Иванович, в моей душе горит одно желание: доказать вам, что я больше не враг. Нет такого требования, которого я не исполнил бы… Я не враг, не враг, я с вами всей душой и телом! Скажите, что я должен сделать, чтобы заслужить прощение?
Ежов помедлил, разглядывая этого жалкого человека.
— Правду, — обронил он. — Только правду!
Зиновьев запричитал:
— Загляните же в мою душу, Николай Иванович! Неужели вы не видите, что я раскаялся, что я порвал со всеми…
Не дослушав, Ежов кивнул следователю и вышел.
— Продолжаем, — сухо произнес следователь и обмакнул перо в чернильницу.
Зиновьев торопливо — пальцами, кулаком, рукавом — вытер на щеках следы слёз.
У следователя была манера сначала записать вопрос и затем, зачитав его, уставиться на арестованного и ждать ответа. Писал он трудно, напряжённо, держа тоненькую ручку всей сильной горстью. Зиновьеву казалось, что от напряженного писания скрипят ремни на могучем теле допросчика.
— В прошлый раз вы показали, что, будучи в Швейцарии, получили от неких лиц пять паспортов на беспрепятственный проезд через Германию. Однако ехать отказались. Объясните следствию причины.
Зиновьев оживлённо потёр коленки.
— Ну, насчёт неких лиц, прежде всего. Это люди довольно известные. Во-первых, Парвус, он же Гельфанд. Он, кстати, и принёс паспорта. Затем Роберт Гримм. Затем Фриц Платтен.
— Подождите, я должен записать.
Наступила длительная пауза. Зиновьев, уперев руки в колени, ссутулил плечи. Следователь писал.
— Так, продолжайте.
— Что же касается отказа ехать, то об этом лучше всего спросить Ульянова-Ленина. Я, в частности, был за поездку. Но решал вопрос не я. Хотя, повторяю, лично я готов был отправиться немедленно.
Записав ответ, следователь заглянул в памятку, лежавшую сбоку протокольного листа, и принялся записывать следующий вопрос.
— Назовите, на ваш взгляд, причины, побудившие Ульянова-Ленина отказаться ехать впятером.
Зиновьев усмехнулся.
— Ну, дорогой товарищ… Виноват, виноват! Гражданин следователь, вы должны уяснить, что о таких вещах Ульянов-Ленин моих мнений в расчёт не принимал.
— Но вы же постоянно уверяете, что были ему самым близким человеком!
— Значит, были ещё ближе.
— Назовите: кто?
— Ну, кто? Хотя бы, скажем, жена.
— Вы имеете в виду Крупскую?
Зиновьев вдруг понурился и стал ковырять пальцем какое-то пятнышко на коленке.
— Эта гражданка знает очень много. Во всяком случае, гораздо больше меня.