В эти минуты Радек больше всего хотел узнать имя своего следователя. На Лубянке работали многие из тех, кого он знал довольно хорошо. Здесь ему смутно виделся какой-то шанс на спасение.
Следователем Радеку попался Михаил Кедров, маниакальный садист, известный кровавыми расправами на русском Севере (Архангельск, Холмогоры, Кемь). Радек затрепетал, когда этот палач впервые взглянул на него своим горячечным безумным взглядом. Это был психически больной человек.
Кедров сразу же раскусил этого дрожащего человечка. Он потребовал от него полнейшей откровенности. На такого именитого заключённого он смотрел, как на подарок судьбы. Забрезжило очередное повышение в чине, очередное награждение. На Лубянке умели оценивать хорошую работу. Кедров считался ветераном ВЧК и был предан памяти Дзержинского. Таких, как он, оставалось совсем немного. Стариков оттирала молодёжь. Кедров ощущал постоянное соперничество сына Свердлова, Андрея, зятя Бокия Льва Разгона, да и собственного сына Игоря.
Проницательности Радека хватило, чтобы уловить ущербность и убожество заслуженного палача. Перед ним сидел чиновный, но состарившийся «кадр» (недаром их стали заменять свежими людьми). Понаблюдав, как напряжённо управляется с заполнением протокола Кедров, арестованный вдруг попросил пустить его за письменный стол, уселся и, читая корявые строчки, нетерпеливым шевелением пальцев показал, чтобы ему подали перо. К изумлению Кедрова, он принялся энергично править протокол: вычёркивал, вписывал, исправлял. В его действиях сквозила наторелость маститого журналиста. Радек отбросил испачканный лист и потребовал свежий, совершенно чистый. Писал он бойко и проворно. Сам, как следователь, задавал себе вопросы и сам же отвечал.
— Вот как надо! — наставительно произнёс он, небрежно бросив Кедрову подписанный протокол.
Нет, Кедрову определённо повезло с таким покладистым арестантом!
Радек угодничал изо всех сил. От его беспощадных разоблачений арестованных корчило, бросало в пот и дрожь. Своими показаниями он их выворачивал наружу, словно варежки. Быстро и ловко чесал он свои рыжие, безобразно запущенные бакенбарды и пытливо заглядывал в мрачные глаза своего страшного следователя: достаточно ли, убедительно ли. «Товару» у него было таскать не перетаскать. У Кедрова хватило ума сохранять недовольную мину, и Радек продолжал стараться. Теперь он более всего боялся, чтобы его не заподозрили в двурушничестве.
Выворачивая подельников, он выворачивался и сам. Ещё в начале века он стал агентом двух секретных служб: германской и австро-венгерской. После Первой мировой войны им полностью завладели немцы. (Агентурная кличка — «Парабеллум»). Первой его заподозрила Роза Люксембург. Радека исключили сначала из польской социал-демократической партии, а затем и из германской. Через Парвуса, своего любовника, Роза Люксембург сумела дать знать Дзержинскому. Над головой Радека в Москве стали собираться тучи. Однако его решительно взял под защиту Ленин.
В январе 1919 года он имел отношение к внезапному убийству Карла Либкнехта и Розы Люксембург.
(Свои счёты с «коварной Розочкой» он свёл с небрежностью умелого в подлостях человека: просто сообщил кому следует адрес конспиративной квартиры, где скрывалась не только Роза Люксембург, но и Карл Либкнехт.)
Фейхтвангер
Второе судебное разбирательство в Октябрьском зале Дома Союзов вошло в историю, как процесс Пятакова — Радека.
Георгий Пятаков много лет был ближайшим помощником С. Г. Орджоникидзе. Он пользовался абсолютным доверием наркома. Часто уезжая из Москвы, Орджоникидзе со спокойною душой оставлял все дела на своего заместителя. Скандальные разоблачения вредительской деятельности Пятакова потрясли наркома и стоили ему жизни. Человек кристально честный, Серго не перенёс позора и выстрелил себе в сердце.
Иосиф Виссарионович любил «неистового Серго», прощая ему природную кавказскую несдержанность. Это был человек надёжный.
Человек кабинетный, Пятаков изумлял работников наркомтяжпрома своей невероятной усидчивостью. Такие люди в аппарате незаменимы.
Однажды утром Пятаков на работе не появился. Изумлённый Орджоникидзе схватился за телефон. Вскоре он выяснил, что его заместитель находится на Лубянке — арестован. В бешенстве Серго бросился к Сталину. Тот спокойно вынес неистовый натиск своего горячего земляка. У него на столе уже лежал протокол первого допроса. Он молча подал его бурно дышавшему Серго. Пробежав глазами исписанный лист, Орджоникидзе возмущённо вздёрнул плечи: