— Нельзя ли послать ему немножко денег? В его возрасте необходимы и лекарства, и регулярное питание…
Лицо Сталина окаменело. Пальцы, сжимавшие трубку, побелели.
Иосиф Виссарионович моментально вспомнил плотоядные губы Мартова, губы любителя сладко пожрать. За едой Мартов имел обыкновение безудержно болтать, при этом отвратительно причмокивая и подсасывая.
— Ещё чего? — грубо заметил Сталин. — Чтобы я стал тратить наши деньги на эту тварь? Нет уж, поищите себе другого секретаря!
И сердито вышел из кабинета.
После этой неприятной стычки наступило заметное отчуждение. Ленина перевезли в больницу, состояние его ухудшалось. Иосиф Виссарионович не оставлял своего надзора, но в палату не заглядывал, ограничиваясь расспросами Маняши. Угнетало состояние собственной беспомощности. Что предпринять ещё? Где отыскать докторов-кудесников?
Однажды Маняша позвонила и передала, что брат хочет его видеть.
Он вошёл в палату один, без Крупской. Обе женщины остались за дверью.
Ленин лежал навзничь, прерывисто дышал и часто облизывал воспалённые губы. Сталин двинул стул, наклоняясь к ленинскому лицу совсем близко. Больной услышал, но глаз так и не раскрылю. Его рука заметалась и нашарила грубое колено Сталина. Замерла… Трепетанием век Ленин попросил его нагнуться ближе, совсем низко. Губы его, прилипавшие к зубам, произнесли ту самую давнюю просьбу: достать яду. Сталин вздрогнул.
Что… снова отговариваться, снова утешать?
А Ленин сильно зажмурился, закрыл глаза рукавом, и по его жёлтым измождённым щекам, уже тронутым тленом, покатились две слезинки.
Плачущий Ленин! Властный и безжалостный Вождь…
С невыразимой тяжестью на сердце Сталин вышел из палаты и увидел дожидавшихся Крупскую и Маняшу. Он остановился и машинально, словно в бреду, проговорил:
— Мучается… сильно мучается.
Обе женщины ничего не поняли (вернее — поняли по-своему) и поспешили в палату.
Сталин же побрёл тяжёлым шагом, повесив голову и отрешенно щурясь…
Не тогда ли в сталинскую голову вступило первое подозрение насчёт того, что незаурядное здоровье Ленина, ещё совсем нестарого, вдруг почему-то стало катастрофически ухудшаться с того самого дня, когда большевикам наконец-то удалось захватить власть?
Как будто Вождь революции кому-то стал мешать!
Что и говорить: роковые подозрения, страшные догадки…
В официальных партийных документах зафиксировано: «Начиная с конца 1921 года, Ленин вынужден был всё чаще и чаще прерывать свою работу». Смысл этой записи страшен — коварная болезнь не поддавалась даже самому интенсивному лечению.
В периоды, когда болезнь отступала, Вождь старался навёрстать упущенное. Осенью 1922 года в Москве целый месяц работал IV конгресс Коминтерна. Ленин чувствовал себя как в лучшую пору. 13 ноября он выступил перед делегатами с большой речью. Кроме того, неделю спустя он принял участие в работе пленума Моссовета. А через две недели, в последний день работы конгресса Коминтерна, подготовил и предложил для утверждения чрезвычайно важный документ. Это было запрещение для членов партии состоять в любых масонских ложах. Мера была вынужденная, наболевшая. Масонство лезло во все щели Коминтерна и вязало руки. Очиститься от его зловредного влияния стало попросту необходимо.
Голосование прошло почти единогласно (воздержался один Зиновьев).
Этот запрет явился мощным и неожиданным ударом по масонам. Коминтерн, организация всемирная, уходил из-под их влияния.
Поэтому паралич Ленина, наступивший после удара 15 декабря, вызвал невольное подозрение о жестокой и коварной мести.
С этого дня Ленин превратился в живой труп. Пока ещё владея речью, он мог диктовать по 10–15 минут в день. Того, что записывалось, он проверять не имел возможности. Таким образом, все последние ленинские документы целиком зависят от тех, кто вёл запись.
Вождь Революции всегда был человеком страстным, порывистым. В последние месяцы жизни, по мере убывания сил, эта страстность всё чаще переходила в какую-то болезненную сверхвозбудимость. При этом день ото дня нарастала его душевная тяга к Троцкому (а ведь всю жизнь были лютыми врагами!). Тут, скорей всего, сказывалось влияние Крупской, терпеливой жены-сиделки. Её давнишнюю привязанность к Троцкому Иосиф Виссарионович разгадать так и не смог. Привязанность, однако, существовала, об этом знали все вокруг. Теперь Крупская откровенно радовалась тому, что отношения больного мужа с Троцким становились доверительными, дружескими, близкими.