Помимо казачества и других привилегированных сословий царской России лютую ненависть у вождей революции вызывали служители православной церкви.
Директива — 19 марта 1922 года:
«Данный момент представляет из себя не только благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы можем с 99-ю из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и потому должны) произвести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления.
Изъятие должно быть произведено с беспощадной решимостью, безусловно, ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам расстрелять, тем лучше».
1 мая 1919 г. Дзержинскому:
«В соответствии с решениями ВЦИК и СНК необходимо как можно быстрее покончить с попами и религией. Попов надлежит арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше.
Председатель ВЦИК Калинин
Председатель СНК Ленин».
Вдогонку этой телеграмме в тот же день ушла ещё одна:
«Расстреливать беспощадно и повсеместно всех, кто молится богу».
Ленин, при всей его врождённой страсти к разрушению (учёные называют эту особенность человеческой натуры антисоциальностью), не обладал такой же страстью к созиданию. Ломать не строить! Скорей всего, это объясняется ненавистью к России и её народу. Сторонникам мировой революции «эта страна» и «этот народ» требовались всего лишь как изобильный материал для раздувания вселенского пожарища.
Враждуя всю жизнь с Троцким, ярым ненавистником «тюрьмы народов», Ленин с 1917 года вдруг сам набивается в друзья и союзники к этому страшному человеку. Началось с приглашения его, не большевика, в редколлегию «Правды», затем чудовищное по своим последствиям решение VI съезда партии, затем защита Лениным обоих незадачливых полководцев, Троцкого и Тухачевского, после катастрофы под Варшавой. А финал непостижимой дружбы наступил в дни ленинской болезни, когда едва живой Вождь просил Троцкого стать своим первым заместителем и в «Завещании» (вернее, в приписке к нему) предложил убрать Сталина с поста Генерального секретаря.
Сталину много раз докладывали о возмутительных шагах Ленина, направленных против него. Всякий раз Иосиф Виссарионович морщился, словно от невыносимой боли, и заявлял:
— Это не Ильич. Это — его болезнь. Понимать же надо!
Кроме всего, он отлично видел, какую роль играло в жизни Вождя его постоянное женское окружение: Крупская, Маняша, Арманд.
По примеру Троцкого, заболевший Ленин потерял веру в созидательные силы русского народа. Если Троцкий заявлял: «Нам нужен организатор наподобие Баруха», то Ленин тут же откликался: «Удержать пролетарскую власть в России без помощи крупного капитала — нельзя!» 23 ноября 1920 года, вскоре после разгрома под Варшавой, Ленин подписал Декрет о сдаче всех месторождений полезных ископаемых в концессии западным компаниям. Срок эксплуатации установлен в 70 лет (т. е. заканчивался в 1990 году, к началу «перестройки»). Вечером того же дня, 23 ноября, Ленин отправился на пленум Московского областного комитета партии и там заявил: «Мы обязаны помочь Западу нашими богатствами!» Вскоре стало известно, что в результате тайных переговоров председатель Совнаркома склонился к тому, чтобы уступить Камчатку американцам. Сделке помешали японцы, — они сами точили зубы на этот кусок русской территории. А год спустя на X съезде партии Ленин принялся убеждать делегатов: «Не жалко поступиться сотнями миллионов, а то и миллиардами из наших необъятных богатств!»
Троцкий, приехавший в Россию из Америки, и Ленин, проникший в страну благодаря Германии, слаженно вели дело к тому, чтобы превратить Россию в сырьевой придаток так милого их сердцам Запада. Лучшей участи, по их мнению, Россия не заслуживала.
Недаром же Ленин, уходя из жизни, объявил «войну не на жизнь, а на смерть великорусскому шовинизму», а несколько ранее, в тяжёлые недели катастрофы под Казанью, он телеграфировал Троцкому в Свияжск: «Наше дело — бороться с господствующей черносотенной и буржуазной национальной культурой великороссов».