Примечательно, что на несуразность внезапной смерти поэта указал в первые же дни писатель Б. Лавренев, напечатав в ленинградской «Вечёрке» отклик под названием «Казнённый дегенератами».
Правда, ему тут же ответил Вольф Эрлих, «заклятый друг» Есенина, которому поэт якобы вручил своё предсмертное стихотворение «До свиданья, друг мой, до свиданья…». Давний и заслуженный сексот, он немедленно настроил свою лиру и выдал такие строки:
В дальнейшем все отклики на загадочную кончину «соловья России» носили только доказательный характер: авторы авторитетно убеждали читателей в том, что поэт вместо поездки в голубую солнечную Италию предпочёл воровски проникнуть в режимную гостиницу, в её самый неустроенный закут, вскарабкаться там под самый потолок и, сунув голову в неряшливо связанную петлю, привязать другой конец верёвки к горячей трубе отопления. Об изрезанных руках и проломленном черепе не поминалось больше ни словом.
Тон газетному глумлению над именем великого поэта задал А. Безыменский, комсомольская гадина, всегда готовая кинуться на любого, на кого его уськнет начальство. «Против есенинщины» — так озаглавил он свой пасквиль… Главный идеолог троцкизма К. Радек взглянул на случившееся по-своему: «Нельзя пустить корни в асфальт. А он в городе не знал ничего другого, кроме асфальта и кабака. Он пел, как поёт птица. Связи с обществом у него не было, он пел не для него. Он пел потому, что ему хотелось радовать себя, ловить самок. И когда, наконец, это ему надоело, он прекратил петь…» Не отмолчался и сам Троцкий: «Поэт погиб потому, что был несроден революции…» В слаженный хор антирусской партийно-литературной сволочи добавил своё вяканье и некий медик Исаак Талант, по специальности вроде бы психиатр. Он безапелляционно вынес убийственный для репутации Есенина диагноз. В его статье изобиловали заключения типа: «величайший лирик пьянства», «остаётся удивляться поистине пьяной любви поэта к зверям и всякого рода скоту», «распад, расщепление личности» и т. п. Итог великому национальному бедствию подвёл слюнявенький Н. Бухарин, напечатав в «Правде» свои «Злые заметки». Переняв у Безыменского термин «есенинщина», он развил целую теорию. На его взгляд, «есенинщина» есть не что иное, как упорное воспевание затхлой российской старины («темноты, мордобоя, пьянства и хулиганства, ладанок и иконок, свечечек и лампадок»), губительный для новой литературы «возврат к Тютчеву и другим». Вывод этого партийного слизняка таков: «„Есенинщина“ — это самое вредное, заслуживающее самого настоящего бичевания явление нашего литературного дня. По „есенинщине“ нужно дать хорошенький залп».
Человечишко ничтожный и невеликого ума, Бухарин выдаёт себя с головой. Он связывает «есенинщину» с «русским фашизмом» (вспомните установку Эренбурга!) и директивно заявляет: «Для нас обязательна борьба против поднявшего голову антисемитизма». Протест против опостылевшего засилья этот слизняк считает проявлением самых тёмных национальных инстинктов… Главный идеолог и «любимец партии» дал таким образом государственную установку на безудержное шельмование убитого поэта.
Открылась бешеная пальба, вычёркивая из литературы, стирая из памяти народа имя наиболее пронзительного национального поэта. Всё соловьиное творчество Есенина было закатано в асфальт и это место чистенько подметено. Идейное обоснование варварскому действию дорожного катка дал «горлан-главарь» Маяковский, упрекнув «самоубийцу» в малодушии: «В этой жизни умереть не ново, сделать жизнь значительно новей!» Публично забивая осиновый кол в могилу затравленного и убиенного, Маяковский самоуверенно «чистил себя под Ленина» и не догадывался, что до столь же роковой кончины ему самому осталось менее пяти лет.
Алексей Максимович Горький был потрясён смертью Есенина. Ему вспомнилась последняя встреча с ним в Берлине три года назад. Куролесивший поэт привёл себя в порядок и поднёс великому писателю, вынужденно жившему на чужбине, свою поэму «Пугачёв». Горький тогда прослезился, слушая в потрясающем исполнении автора монолог Хлопуши. Как всё-таки талантлива русская земля! О, мерзкие твари, что же вы делаете с Россией?! Алексей Максимович помолчал и вдруг с горечью произнёс: «Все мы, писатели русские, работаем не у себя, а в чужих людях, послушники чужих монастырей…» Есенин погиб в Ленинграде, застарелом гнезде сионистов и троцкистов. Даже с учётом того, что творилось в эти годы дома, Горький никак не находил разумного объяснения случившемуся. Ну, хорошо, допустим, — Есенин убил себя сам. Но изуродовал-то себя он тоже, что ли, сам?