Так вот профессор Персиков изобрёл магический красный луч жизни, способный оживлять чудовищных ползучих гадов, прячущихся в недрах природы. России, родине Персикова, выпало первой на планете испытать нашествие этих пресмыкающихся. Несметные полчища оживших гадов заполонили Москву. Зловещим символом небывалого катаклизма автор изобразил гигантского Змия, обвившего своими кольцами колокольню Ивана Великого в Кремле.
Критика сначала растерялась. Что это, позвольте спросить, за странные намёки? Что за нахальство? Да он что… он за кого нас принимает?
Не успели они прийти в себя, как из-под пера писателя появляется повесть «Собачье сердце». Сюжет её тоже фантастичен. Профессор Преображенский путём хирургической операции превращает обыкновенного дворового пса в столь же обыкновенного человека и называет его Шариковым. Так как Шариков нигде не прописан, профессор поселяет его в своей поместительной квартире.
Шариков поступает на работу и ведёт размеренную жизнь обыкновенного ничем не замечательного москвича. Он так и прожил бы до седых волос, до пенсии. На свою беду он познакомился с домуправом Швондером. Тот заложил в его бесхитростную голову проблему «прав человека». Шариков решительно переменился. Он стал тиранить своего создателя, профессора Преображенского, требуя выделить ему подходящую жилую площадь (тем более, что собирается жениться). И жизнь профессора превратилась в кошмар. Находясь на грани безумия от натиска взыскующего своих прав Шарикова, профессор спасся тем, что вернул бывшего пса в его прежнее собачье состояние.
В повести «Дьяволиада» автор с поразительной реалистичностью показывает сумасшедший быт современных ему советских учреждений. Работы, собственно, не исполняется никакой, однако деятельность кипит бешеная. Мириады совслужащих, словно по воле некоего Злого Духа, запущены в изнурительную суету и беготню, не видя в своей работе никакого здравого смысла. Реальным Злым Духом этого хаоса является плюгавенький человечишко по фамилии Кальсонер. Он вездесущ и в то же время совершенно неуловим. За ним гоняются по этажам контор и главков, но он, вроде бы уже совсем настигнутый, всё же ухитряется исчезнуть, словно бесплотное видение.
Ради чего же вся эта фантастическая деятельность?
Об этом следует спросить самого Кальсонера.
Беда, однако, в том, что Кальсонер многолик и неуловим.
«Ох уж эти Кальсонеры!» — венчает «Дьяволиаду» возмущенный возглас.
Швондер и Кальсонер — великолепные собирательные образы, причём ничуть не фантастические. Эти мусорные людишки взяты из повседневной жизни. Революция — и с этим спорить невозможно — встряхнула русское общество и открыла шлюзы народной инициативе, творчеству, подвигам. Однако такова уж природа человека: среди героев всегда сыщется местечко для сволочи. Пока герои совершают подвиги, сволочь озабочена своим рептильным существованием. Магическим ключиком для сволочи является проблема так называемых прав человека. «Подумаешь, Стаханов! Я тоже советский человек, я тоже имею право на хорошую квартиру, на высокую зарплату, на… да мало ли на что!» Словом, мы тоже пашем…
Швондеры и Кальсонеры — новейший яд нашего общества, уверенные растлители народа, погубители великой советской державы.
Как видим, молодой писатель, как художник и как русский человек, пытается осмыслить обстановку в стране и найти ответ на мучительный вопрос: кто же всё-таки является носителем всей наблюдаемой повсюду бесовщины? Прибегая к фантастическим приёмам, он старается докричаться до своих читателей, пробить их глухоту, открыть им глаза.
Сама русская почва побуждала в неодолимый рост традиционно мощные национальные зёрна. Свежие побеги с трудом, но пробивались к свету, к воле, — добирались до массового читателя.
О первых литературных достижениях Булгакова с одобрением отозвались В. Вересаев и С. Сергеев-Ценский. Но вот пришли московские «Известия» с гневной статьёй самого Л. Авербаха. По сути дела, это был донос. Предводитель стаи расстрельщиков возмущённо вопрошал: «Неужели Булгаковы будут и дальше находить наши приветливые издательства и встречать благосклонность Главлита?» Он вельможно укорял деятелей с Лубянки, этого паучьего гнёзда в самом центре Москвы: дескать, куда же вы смотрите?
Восхитительный воздух голубого Неаполитанского залива был мгновенно отравлен невыносимым смрадом с родной земли. Там, в оставленной России, над любым свежим побегом немедленно заносилась губительная, остро отточенная коса.