Генерал Левченко и отставной капитан Орешкин жили вроде в одном государстве, но на разных его уровнях, в непересекающихся измерениях, так что представления их о порядке и справедливости были фактически полностью противоположными. Интересы, допустим, оленей и волков никогда не совпадают и совпадать не могут, такова уж их природа. Орешкин был другого вида и класса, он принадлежал к иной породе людей.
Скорее всего, если бы его попросили пофилософствовать на эту тему, он отказался бы. Не слишком ценил Орешкин слова и не доверял им. Он был так устроен, что судил людей по поступкам. К примеру, поведение генерала Левченко нравилось ему все меньше и меньше. Он не поверил его обещаниям и заранее знал, что послезавтра, услышав знакомую песню, больше не будет оттягивать, а купит билет в столицу и отправится искать правду там.
Он не мог иначе. Не получалось. Таким уж уродился. Или так его воспитали, теперь не разберешь. Но жена перед их разводом назвала его правдолюбцем и произнесла это как приговор. Для нее это был синоним «неудачника», «лоха», человека не от мира сего.
«Ну что, — спросила она напоследок, — доволен, правдолюбец?»
Он тогда все добивался от нее признания. Он точно знал, что Галина ему изменяет, и хотел одного: правды. Признайся она, он бы понял и простил. Но она упорно стояла на своем, отрицая очевидные факты. Орешкину пришлось разыграть комедию с отъездом в командировку и неожиданным возвращением домой ночью. Тогда-то Галина и спросила, доволен ли он? Нет, он, конечно, не был доволен тем, чему стал свидетелем, однако ни о чем не жалел, даже о ее уходе к другому. Потому что лучше знать правду, пусть самую горькую и отвратительную, чем пребывать в неведении.
Одно огорчало Орешкина. Ребеночка ему Галина так и не родила, а он очень хотел детей. Он любил их. Если бы ему предложили описать идеальную женщину, то у него получился бы образ, очень близкий к классическому образу мадонны. В его мечтах никогда не было ничего порнографического. Близость всегда была неразрывно связана с большой дружной семьей. Вот чего Орешкину не хватало. И правдой невозможно было как-то заполнить ту пустоту, в которой он постоянно пребывал.
Его спасением, его отдушиной стал дом старшей сестры Нади. Муж ее бросил за упрямый характер, что было фамильной чертой Орешкиных. Она сама растила и воспитывала двух детей, семилетнего Павлушу и пятилетнюю Полину. Орешкин души не чаял в племянниках. Оставшись без работы, он все дни пропадал у сестры, помогая ей по хозяйству и возясь с детворой. Племянники его тоже любили и порой, забывшись, могли назвать папой, отчего на сердце Орешкина становилось тепло и просторно.
Вернувшись из управления, он, как всегда, отправился к Наде, уложил малышню, построил с ними город из кубиков, порисовал, полепил, а вечером повел кататься на санках. Обычно они с радостью шли гулять с дядей, но тут вдруг заартачились.
— Нет, не завтра, — строго сказал им Орешкин. — До завтра снег сойдет. Сегодня последний саночный день. Айда на горку, пока не растаяла. Нужно подышать свежим воздухом перед сном. Целый день в четырех стенах просидели.
Уже было совсем темно, когда они выбрались во двор. Но вечер был не черным, а каким-то молочным из-за тумана. Пронизанный местами электрическим светом, туман казался золотистым, но дальше висел сплошной белесой массой, сквозь которую не было видно окружающих домов.
Дело происходило в новом спальном районе, так что вокруг велось много строек. На одну, заброшенную, Орешкин обычно водил племянников. Там был пустой и совершенно безопасный котлован с наезженными полозьями склонами.
Время было довольно позднее, так что кроме них троих на горке никого не оказалось. Павлик и Полина умещались на санках вдвоем. Когда они скатывались вниз, Орешкину становилось как-то по-особенному зябко и неуютно.
«Еще разок и все, — решил он про себя, когда дети затащили сани наверх. — Неприятный вечер. Сыро, холодно. Зря я настоял».
С воплями и хохотом племянники понеслись на дно котлована. Орешкин, смотревший им вслед, вдруг почувствовал, что он стоит здесь не один. Он повернул голову и увидел чуть поодаль молодого мужчину в короткой куртке и широких спортивных штанах. Он подошел ближе, держа руки в карманах. Спросил:
— Катаетесь?
— Катаемся, — ответил напрягшийся Орешкин. — А что, нельзя?
— Можно, — сказал незнакомец, стоя рядом.
— Слушай, чего тебе?