Концерт, отгремевший сразу после утренней демонстрации, удался. Лида взволнованно и звонко отбарабанила навсегда запавшие ей в душу стихи. А после праздничного застолья Николай целовал её в тёмном закулисье районного дома культуры, мусоля мокрыми губами и прерывисто дыша «Жигулёвским».
- Распишемся, Лидушка? Я добрый – не обижу.
Она с готовностью уцепилась за его крупную, жесткую, как подошва, ладонь. Так и повёл он её по жизни.
И, вправду, не обижал. Заботился. Не пил шибко. Мать души в Коленьке не чаяла, чуть ли не молилась на него.
- Ох, доченька, - горячо шептала она, глотая слова от избытка чувств, - какой удачи ты сподобилась! Дай бог здоровья мужу твому на долгие годы! Держись за него крепче, не выдюжишь одна-то. Слава богу, слава богу! Теперь и помереть не страшно. Всё боялась тебя ране одну оставить, бросить на погибель… Теперь-то – слава богу!..
А и вправду, словно только дитятко убогое держало мать на земле. Отпустило её беспокойство извечное, отлегло от сердца – оно и успокоилось. Успокоилось тихо и неожиданно. Соседка поутру не достучалась – так и узнали.
Лида поплакала и пережила. Ведь ей было теперь на кого опереться. Да и пробуждающаяся внутри неё жизнь не подпускала скорбь и горечь близко. Потому как жизни этой – молодой, ярой, крепкой – ничто не могло быть более чуждым, нежели смерть.
Ребёнок родился здоровым и зрячим. В день выписки Лида плакала от счастья, уткнувшись мокрым лицом в грудь мужа, пахнущую домом и родным мужчиной. Под неусыпным руководством Николая она медленно, но верно постигала новые навыки. И почти не ощущала тягот материнства, только радость своего состоявшегося счастья.
- Ты отдыхай, - сипел муж со сна, вставая по ночам к хнычущему младенцу. – Тебе ещё весь день с ним бегать…
Через три года Ванечку отдали в сад, а Лида вернулась в свой цех. А ещё через месяц Николая сбила машина.
Беда пришла так неожиданно, так бесцеремонно вторглась в хрупкий мирок, тщательно оберегаемый прежде мужем – Лиду словно ударили наотмашь. Кто? Зачем? За что? За что, господи??
… Похоронив мужа, она оцепенела. Сидела на диване в тихой и тёмной маленькой квартирке, боясь пошевелиться. Иногда ложилась здесь же, поджав ноги, забывалась полусном. Одиночество давило болезненной, невыносимой тяжестью. Беспомощность заставляла сжиматься в комок. Страх перед жизнью без поводыря разверз под ногами её адову бездну, грозящую поглотить, сожрать, перемолоть в муку растерянную слепицу.
«Бросили! Они меня бросили… И мама, и Коленька. Как же так? Как они могли? Что будет со мной? Я погибну? Я погибну… Кому я нужна – водить меня за руку…»
Умереть бы теперь. Умереть сразу, не растягивая мучения свои. Лечь рядом с ними. Потому как – куда же без них? Без направляющих, ведущих, заботящихся?
Лида покачивалась взад-вперёд, по-животному мыча порой от боли, страха и жалости к себе. Хотелось плакать, но слёз не было. Был только он – всеобъемлющий ужас перед жизнью.
Сестра поначалу приводила из садика Ванечку, пыталась растормошить Лиду и, не преуспев, забрала ребёнка к себе.
Диван, словно обломок кораблекрушения, плыл сквозь космическую черноту безнадёги в вечность. «Долго ли ещё? - спрашивала себя Лида. – Ох, долго-то как…»
На том же диване застала несчастную и Зинаида Петровна, заявившаяся спустя три дня. Привела молоденького психотерапевта из районной больницы. Покрутившись смущённо вокруг пациентки, он сделал какой-то укол и поспешно смылся.
Слёзы сестры, уговоры делегации из цеха, строгие увещевания председательши, диетические супчики, голоса дикторов из радиоприёмника, который немедленно включали посетители, стараясь выдернуть её из мёртвой затягивающей тишины - всё это вращалось вокруг смутной каруселью, не касаясь, не задевая, не трогая…
- Ну вот что, - сказала сестра спустя две недели. – Звонили мне из опеки. Будут забирать у тебя ребёнка, как у недееспособной. Где документы на Ванечку лежат? – она раздражённо загремела ящиками комода.
Лида сползла с дивана и вцепилась в полированную дверцу, потянула на себя.
- Ты скажи им, - голос её звучал хрипло, болезненно, - скажи, что это не так.