Каждый раз, когда нервничаю, я возвращаюсь к этому ритуалу — вымыть все, продезинфицировать. Хотя когда-то я сбежала именно от такой стерильности.
Звонок прервал меня. Мама. По видеосвязи.
Я не люблю, когда она звонит — она совершенно не уважает границы. А после пересадки сердца это обострилось еще сильнее. Она взяла на себя миссию создать вокруг меня «стерильный купол». Моя комната стала чище операционной, в еде не было ничего лишнего. Мне запрещали лишний раз выходить из дома, хоть я и была совершеннолетней. Все общение с моим окружением свелось к онлайн-формату. Я не выдержала. Возможно, первое время это и было оправданно, но не навсегда же. Так продолжаться не могло, и я сбежала.
— Здравствуй, мама, — сдержанно поздоровалась я, скрывая раздражение.
С экрана на меня смотрела женщина средних лет со строгой прической, в очках, с темными волосами и вечно недовольным выражением лица. Себя я не показывала, камеру не включала.
— Юлечка, привет. А чего без камеры?
— Неудобно.
— Как дела? Лекарства приняла? Давление померила? — ее голос, знакомый до боли, пронзительный, как игла, выводил из себя каждый раз одним и тем же набором вопросов. — Ты давно не приезжала.
— Пока не планирую, — нужно было сменить тему, пока она не завела свою шарманку. — Как отец?
— Ну как... Скучает по дочери.
С отцом у нас всегда были хорошие отношения. Он суровый, молчаливый, но прекрасный слушатель. Я всегда любила с ним говорить, а он всегда был готов выслушать — без осуждения и нравоучений. Иногда я чувствую вину за то, что оставила его, не попрощавшись как следует.
— Понимаю.
— Юля, может, вернешься? Как ты там одна, без нас?
— Как нормальный взрослый человек в социуме. В любом случае лучше, чем в стерильном заточении, — я ответила резковато, но так она отстанет быстрее.
— Юленька, ты не понимаешь. Тебе подарили второй шанс, ты должна его беречь, а не транжирить понапрасну, — Ну вот... завела.
— То есть я не должна жить, а обязана существовать? Остановись, я не готова снова с тобой ругаться на эту тему.
— Ладно, — мама вздохнула. — Не буду настаивать. Но я всегда жду тебя дома. Пока-пока. Люблю тебя, цветочек мой.
— Пока. И я тебя. Передай привет папе.
Может, я и неправа по отношению к матери. Но за те полгода после аварии, пока я была в глубокой депрессии из-за смерти любимого и собственной беспомощности после трансплантации, она полностью стерла мои границы. Да, тогда, возможно, это было необходимо. Но сейчас я заново их выстраиваю.
Отложила телефон. Руки снова потянулись к тряпке, но я заставила себя остановиться. Хватит. Достаточно.
Села на пол, обняв колени. Тишина в квартире давила на уши. И сквозь эту тишину пробивался мой же голос. «Нравишься. В этом и проблема».
Проблема. Да, это точно проблема.
Я закрыла глаза — и увидела искорёженный металл, оборванную и окровавленную куртку Сергея в больнице.
Сердце зашлось частой, неровной дробью, словно пытаясь вырваться из груди. Сердце Сережи. Оно билось во мне, когда я смотрела на другого. Предательство. Кому? Ему? Его памяти? Или самой себе, давшей зарок — никаких рисков, никаких чувств, никакой боли.
Я провела ладонью по груди, ощущая под пальцами шрам — ровную, жесткую линию. Этот шрам был напоминанием о том, что любовь и смерть идут рука об руку. Что стоит расслабиться, поддаться чувству — и мир рухнет.
А Дима... Он похож на воплощение всего, чего я боюсь. Жизни без гарантий. Свобода, которая может убить. Но он же то, по чему я скучала все эти годы. Не по конкретному человеку, а по тому, что он во мне пробуждал — по жажде жить, а не выживать.
Встала, подошла к зеркалу в прихожей. Во мне бьется сердце человека, которого я любила. Я ношу в себе его последний подарок. Как я могу позволить себе полюбить снова? Как могу подставить под удар это хрупкое, чужое сердце?
Потушила свет и осталась стоять в темноте, прислушиваясь к стуку в груди. Оно билось ровно, настойчиво, словно пыталось что-то сказать. Словно напоминало, что теперь оно все-таки мое. Даже если когда-то принадлежало другому.
Глава 10 - Консилиум
Утро началось с внутренней битвы. Я стоял под горячим душем, пытаясь смыть с себя остатки сна, в котором смешались страх, смерть, дождь, её смех и призраки прошлого. «Ничего не было, — сурово повторял я сам себе, вжимая ладони в кафельную стену. — Приснилось. Всё это просто приснилось».
Но враньё давалось тяжело. От него тошнило. Я зашвырнул эти чувства как можно глубже, в самый тёмный угол души.