Бросив взгляд на настенные часы на кухне, вспомнил про консилиум у Крылова. Чёрт! Опаздываю. Не было времени даже на кофе. Натянул первую попавшуюся футболку, джинсы, схватил косуху и выбежал из квартиры, чувствуя себя разбитым и невыспавшимся.
На улице — сплошная стена весеннего дождя. Мой «Харлей» грустно стоял под брезентом. «Не сегодня, друг», — мысленно обратился я к нему. Пришлось запрыгнуть в старый седан. Выкрутил печку на полную и рванул в сторону больницы, стараясь не думать ни о чём. Не получалось.
---
В кабинет Крылова я влетел, как ураган, запыхавшийся, с мокрыми от дождя волосами и мокрой курткой.
За большим полированным столом собрался весь цвет больницы. Я быстро окинул взглядом собравшихся: Крылов - заведующий неврологией во главе, Марина Игнатьевна с лицом, выражавшим крайнее отвращение, будто я в грязных берцах прошел по чистейшему полу операционной. По всей видимости, её все-таки позвали в качестве протоколиста. Также в кабинете был Феров в безупречно отглаженном халате, главный врач Пётр Васильевич, и несколько других специалистов, включая пожилого профессора-трансплантолога Орлова.
— Рядовым медбратьям в таком виде тут нечего делать! — прошипела Марина Игнатьевна.
Все промолчали. Никто не поддержал женщину, но и радости от моего прибытия ни у кого не было. Крылов кивнул мне на стулья у стены. Я молча прошёл и сел в углу, стараясь стать как можно менее заметным. По крайней мере попытаться.
Крылов открыл папку.
— Коллеги, мы собрались по поводу сложного случая. Пациентка Кротова Юлия Владимировна, 24 года. Два года назад — трансплантация сердца. Сейчас — упорный болевой синдром, локализующийся в левой руке и грудной клетке. Приступы учащаются. Все объективные исследования — в норме. Начинаем мозговой штурм. Итак, откуда могут браться эти боли?
Первым, как всегда, начал Феров. Его голос был ровным и уверенным.
— Отторжение исключили полностью. Биопсия миокарда, ЭКГ, ЭхоКГ, данные холтеровского мониторирования — всё в абсолютной норме. Может всё-таки дело в голове. Коллеги, что скажете?
— Я бы назвала это классическим конверсионным расстройством, — тут же подключилась психиатр Семенова, поправляя очки. Её речь была сухой и быстрой. — Психика, не в силах переработать непереносимые эмоции — а в данном случае мы имеем дело с двойной травмой: собственная клиническая смерть и осознание смерти донора, который, как я понимаю, был ей эмоционально близок — преобразует этот внутренний конфликт в физический симптом. Она не может принять своё новое сердце на глубинном, психологическом уровне. Отсюда — боль. Явная ипохондрическая симптоматика.
— Я бы не был так категоричен, — осторожно, почти извиняясь, вставил молодой психолог. — Скорее, мы наблюдаем сложный, многоуровневый процесс адаптации. Она испытывает колоссальное чувство вины. Вины выжившего. Боль — это форма самонаказания, попытка искупить эту вину. Это её способ справиться с невыносимой благодарностью и ужасом одновременно. Возможно курс антидепрессантов решит проблему?
— Вы предлагаете лечить антидепрессантами, когда у неё реальная нейропатия? — возразил Крылов. — Мы видим атрофию мышц!
Заведующий хирургией, Громов, хрипло хмыкнул:
— Так а может, всё банальнее? Последствия оперативного вмешательства. Сращения, рубцовые процессы, межрёберная невралгия, компрессия нерва. Нужно делать повторное МРТ с контрастом, смотреть мягкие ткани, нервы.
— Сделано, Игорь Васильевич, — парировал профессор Орлов, не поворачивая головы от окна. Его голос был тихим, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Девушка обошла перед нами пять разных больниц. Всё чисто. Иммуносупрессия, конечно, осложняет любые воспалительные процессы, может маскировать их, но у неё идеальные анализы. Это порочный круг: токсическое повреждение нервов вызывает боль, боль усиливает посттравматическое стрессовое расстройство, тревога многократно усиливает восприятие боли. Два года — критический срок для проявления накопительных эффектов иммуносупрессоров. Но это нужно знать наверняка. Если отменить терапию на время…
Феров возмущенно парировал:
— Предлагаете рисковать сердцем? Любое снижение иммуносупрессии — игра с огнём.
— А текущее состояние — не игра? — вступил я. — Она медленно умирает от боли! Если откажемся от них, хотя бы будем знать, что именно вызывает боль. Не мы отменим, так она сама себе отменит на фоне депрессии.
В кабинете повисло гнетущее молчание. Даже Марина Игнатьевна перестала хмуриться и оторвала взгляд от ноутбука, где усиленно старалась за всеми выписать протокол.