Я ждала этого вопроса о свидании и очень боялась его. Мне совсем не хотелось думать об этом медбрате. Я прислонилась лбом к прохладной стене.
— Он... — я искала слова. — Он не такой, как все.
— Это я знаю! А ты какая с ним? Растаяла моя снежная королева?
Я вздохнула. Хотела сказать «да». Хотела сказать, что когда он рядом, забываю обо всём. Но вместо этого выдохнула:
— Хотела бы. Но не могу. Мне нельзя, Арин.
— Опять твоё «нельзя»! — фыркнула она. — Да когда уже можно-то будет? Ты будешь вечно траур носить?
— Не знаю, может, и буду, — честно ответила я.
— Подумай лучше не о том, что тебе нельзя, а о том, что можно. Уверена, пункт «любить» там точно должен быть, — не унималась Арина.
— Ладно, — ответила я, закатывая глаза. — Проверю свой список «можно». Извини, но мне пора бежать.
— Не пропадай!
Не успела я сделать и шага, как телефон завибрировал снова. На экране — фото родителей Сергея. У меня сжалось всё внутри. Я глубоко вздохнула и ответила.
— Юлечка, родная! — послышался голос его мамы, сладкий и тоскливый. — Мы по тебе соскучились. Почему не заходишь? Тебе ведь не трудно до нас доехать?
Меня затошнило. Эти разговоры, эти вечные напоминания... Я постоянно чувствовала себя должной, а они всё напоминали о моём долге. Но в последнее время это доходило до абсурда — будто я должна уже не Сергею, а лично им. Но что я могу им дать? В рабыни записаться за сердце? Так я не просила это сердце! (Усилена эмоция и конфликт)
— Здравствуйте, Лидия Александровна. Я... я сейчас очень занята, — проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Щеки алеют, пульс учащается от того, что приходится врать. — Новую работу осваиваю.
— Ну какая Лидия Александровна, мы же договаривались — просто мама. Ну, конечно, как знаешь, — в голосе послышалась обида. — Мы, если что, всегда ждём тебя в гости. Сереженька бы хотел, чтобы ты нас навещала.
Я попрощалась и бросила телефон в сумку, словно он был раскалённым углём. Они — как живой памятник моей вине. Как вечное напоминание. И как строить жизнь, когда тебя постоянно тычут носом в прошлое?
Оставшаяся лёгкость после йоги словно испарилась окончательно.
И тут — очередной звонок. Незнакомый номер. Я чуть не проигнорировала, но решила всё же ответить.
— Юлия Кротова? Здравствуйте. Это Роман Сергеевич Крылов из больницы.
У меня ёкнуло сердце. Зачем он звонит?
— Я хочу пригласить вас на обследование, — продолжил он ровным, спокойным голосом. — Мы провели консилиум по вашему случаю. У нас есть план лечения. Но необходимо лично встретиться, чтобы подробно всё обсудить и предупредить о возможных рисках. Ведущие специалисты больницы будут наблюдать вас, но потребуется полежать в стационаре.
Риски. От этого слова стало холодно. Но в его голосе не было ни жалости, ни пустых обещаний. Была деловитость и уважение. Он говорил со мной как со взрослым человеком, а не как с хрупкой пациенткой.
— Хорошо, — выдохнула я. — Я приеду.
— Отлично. Напишите Алексею Юрьевичу, что придёте завтра сдавать прибор. Завтра в десять утра я буду вас ждать.
Я вышла на улицу. Дождь уже кончился, и сквозь разорванные тучи проглядывало солнце. После пяти больниц, где мне либо разводили руками, либо списывали всё на психологию, я разучилась верить в медицину. Но в этот раз... в этот раз было иначе. Твёрдая рука, предлагающая конкретный план, внушала иррациональную уверенность. И почему-то я почувствовала, что готова сделать этот шаг.
Я взяла телефон.
— Да? — Голос был слегка сонный.
— Алексей Юрьевич, это Кротова Юлия. Извините за беспокойство. Мне звонил Крылов Роман Сергеевич. Сказал, что был консилиум и меня кладут в больницу.
— Да, всё верно, я там был, — подтвердил он, зевая.
— Могу я снять прибор завтра? Это было бы удобнее, — я мысленно скрестила пальцы. Совсем не хотелось два дня подряд ездить в больницу... Лишний шанс встретить там “его”.
— Дополнительные сутки наблюдений лишними не будут. А вам точно он не мешает?
— Нет, всё в порядке.
— Отлично. Тогда до завтра.
Он повесил трубку. А у меня с плеч будто гора свалилась. Ощущение, будто смену отпахала на заводе. И уже непонятно — то ли это усталость от звонков, то ли результат моей жизни и бесплодных страданий по непонятно кому и чему.
Может, права Арина? Может, нужно перестать носить траур и начать жить? Если Дима не будет моим врачом, а всего лишь иногда будет навещать меня как медбрат... Может, тогда ничто не помешает нам отдаться чувствам?