Я закрыл папку и посмотрел на него. Этот человек верил в меня больше, чем я сам. И в этот момент я понял, что он даёт мне не просто сложное дело. Это спасательный круг для моей души и карьеры.
— Хорошо, — кивнул я, сжимая файл в руке так, что костяшки побелели. — Я сделаю всё, что от меня требуется.
— Я знаю, — просто сказал Роман Сергеевич и снова взялся за свои бумаги. — И, Дима... постарайся не доводить Марину Игнатьевну до инфаркта. По крайней мере, до конца недели.
Уголок моей губы дрогнул в подобии улыбки. Я вышел из кабинета, чувствуя тяжесть папки в руке и странное, забытое чувство — не злости, а цели.
Глава 4 - Толчок к свиданию
— Итак, Юлия…
— Кротова Юлия Владимировна.
— Итак, Юлия Владимировна. Ситуация у нас крайне… неоднозначная. — Мужчина пожилых лет, представившийся Романом Сергеевичем Крыловым, перебирал в руках стаканчик для карандашей и внимательно изучал мои документы, будто в них был зашифрован ответ на главный вопрос. — Да, всё непросто.
«Скажи мне что-нибудь новенькое», — пронеслось у меня в голове. Усталость от этих кабинетов, от одинаковых лиц, от бесконечного «у вас все анализы в норме», давила очень сильно на психику.
— Я знаю, поэтому я здесь. На Москву денег у меня нет, — произнесла я вслух, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Он звучал чужим, плоским от многократного повторения одной и той же истории.
— Хм. Вам два года назад сделали трансплантацию. А сейчас развился упорный болевой синдром. Сколько врачей вы уже обошли? — Его взгляд, умный и тяжелый, поднялся на меня.
— Плюс-минус пять. Я уже столько всего о себе услышала, доктор, что вы меня вряд ли удивите.
— Удивлять — не моя задача, — спокойно парировал он. — Вы знаете, дело сложное. Я хочу положить вас на обследование. Материалы себе скопирую, если вы не против. Соберем консилиум. Обсудим, так сказать, чем вам можно помочь.
В груди что-то екнуло. Слово «консилиум» звучало и обнадеживающе, и пугающе. Значит, я — совсем безнадежный случай? Или, наконец, ко мне отнесутся серьезно?
— Мне везде говорили — квот нет и палат свободных тоже нет. Да и не готова я так сразу… снова ложиться, — призналась я, сжимая ремешок сумки. Больничные стены давно стали для меня символом заточения, из которого постоянно хочется сбежать.
Роман Сергеевич не стал ничего доказывать. Он просто взял телефон и тиро переговорил с кем-то. Потом еще с одним человеком, и еще. Его тихий, уверенный голос был обрывочным: «…сложный случай… трансплантация… да, именно так… свободен?». Я сидела, стараясь дышать ровно, и чувствовала себя экспонатом на странной выставке. С минуты три я сидела смирно и ждала… Даже не знаю, чего. Приговора? Чуда?
Все врачи, кому довелось меня обследовать, в итоге разводили руками и ставили диагноз, которого нет ни в одной моей выписке: «ипохондрик». Но разве ипохондрия вызывает такую боль — острую, колющую, будто тебе в руку воткнули раскаленное лезвие и ты совсем не можешь ей пошевелить? Психологи не помогали, а боли лишь усиливались. Даже боюсь представить, что меня ждет, если и здесь мне не помогут…
Дверь кабинета открылась, и вошел мужчина. Лет тридцать, не больше.
— Алексей, вот, полюбуйся, — Крылов протянул ему мою папку.
Молодой врач взял ее и начал листать. Пока он читал, его лицо становилось то хмурым, то удивленно поднимались брови, то он бросал на меня быстрый, оценивающий взгляд. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Чувствую себя редким, уродливым насекомым, на которое смотрят через увеличительное стекло, — вот что это такое.
— Украсть можно? — неожиданно спросил Алексей у Крылова.
— Не знаю. Что скажете, Юлия Владимировна? Разрешите Алексею Юрьевичу вас похитить? — Роман Сергеевич с едва заметной улыбкой повернулся ко мне.
— Зачем? — мой вопрос прозвучал резче, чем я хотела. Я уже устала быть подопытным кроликом.
— Хочу поставить вам кардиомонитор, понаблюдать, — объяснил Алексей Юрьевич. Его голос был ровным, профессиональным, но в глазах читался неподдельный интерес. — Знаете, не каждый день в наших краях работаешь с человеком, у которого… — он заглянул в карту, — «чужое сердце давит реципиента, словно живое».
Да, да, именно такие безумные слова были написаны психиатром в моей карте. Словно мое собственное сердце стало моим личным тюремщиком.