Я тихонько выдохнула и закатила велосипед в прихожую. Отчим был высоким мужчиной и словно подавлял меня. Тёмный шатен, с еле заметными проблесками седины на висках, он носил короткую стрижку, которая открывала широкий лоб. Внимательные темно-зеленые глаза с россыпью мелких морщинок, прямой нос и тонкие губы, - создавали впечатление дотошного человека. Наверное, так и должен выглядеть капитан полиции. Губы он всегда поджимал, словно боялся сказать лишнее или был постоянно чем-то недоволен.
У него была спортивная, весьма подтянутая фигура для человека его возраста. Носил опекун широкое трико и обтягивающие майки, чем-то напоминающие костюмы каратистов из фильмов про Брюса Ли. На самом деле, он не был мне опекуном в полном смысле этого слова. Мы с ним виделись-то несколько десятков раз до смерти мамы. Никогда не разговаривали по душам, да и просто не были близки. Я была совершеннолетней и в опекуне не нуждалась, но стечение обстоятельств и вот. Чтобы сберечь своё душевное спокойствие, решила так его называть, вроде как не с чужим человеком живу.
- Ириска, ты можешь называть меня просто Мишей и на «ты», я уже говорил, - проговорил опекун, пока я разувалась и проходила в ванную, помыть руки.
«Ириска! Подумать только! Знает ведь, что так только мама меня называла. Для друзей Ириша, для знакомых Ирина, можно Ира, с его слов «Ириска» пошловато звучит», - подумала я, проходя на кухню. Отчим следовал по пятам.
Ужин на столе, хоть я и не люблю так поздно есть, но это правило! Михаил Викторович всегда готовил сам, вкусно надо признать. Для меня уже был нарезан салат, а в стакан налит питьевой йогурт. Для него, картофельное пюре и слабо прожаренный кусок мяса, из напитков опекун признавал только апельсиновый сок. Он максималист и человек привычки, раз когда-то решил, что «апельсиновый» самый полезный и с тех пор только его и пьёт.
- Ириша? Ты не ответила,- напомнил о себе Михаил Викторович.
Да, не любит опекун, когда его игнорируют.
- Вы старше меня на сколько лет. Я не могу вас называть по имени, тем более обращаться на «ты», - вроде все вежливо получилось.
Отчим присел за кухонный стол, прямо напротив меня, и стал разрезать мясо на тарелке.
- И все же, мы близкие люди. Я настаиваю. И мне было бы очень приятно. Есть семьи, где мужчина старше и на 40 лет. Они общаются свободно, живут душа в душу, бери пример.
Мне кусочек помидора прямо поперек горла встал, он сейчас серьезно? Сказал так, будто мы парой живем. Хотелось высказаться резко и ёмко, чтобы понял: он мне никто! Но документы о моей недееспособности никуда от этого не денутся. И перед комиссией мне без него не появиться, могут опять упечь в психушку.
- Я постараюсь, но не обещаю. В конце концов, меня так мама воспитывала. – Ответила тихо.
И как всегда, стоило упомянуть маму, разговор завершился сам собой. Мы молча доужинали. Я допивала йогурт, когда опекун пошел собираться на работу. Вдруг, в прихожей раздался бряк и звон, будто что-то с силой швырнули об стену. Я выбежала из кухни. В прихожей, на коленях стоял опекун, уже без майки, он собирал осколки моего телефона, МОЕГО телефона. Неподалеку валялись мои старые ключи.
- Прости. Я тут куртку снимал, зацепилась, ну и дернул, а телефон с ключами на пути были, и вот. – Закончил он растерянно.
А мне было физически больно. Мы с мамой этот телефон вместе выбирали, незадолго до ее смерти, там снимки наши совместные. Как? Как нужно было смахнуть телефон, чтобы он не подлежал восстановлению - это я видела отчетливо. Да и зачем ему куртка в августе, на улице плюс тридцать. Руки затряслись, а на глаза набежали слезы, меня всю начинало потряхивать, и я отчетливо понимала, что сейчас просто не смогу сдержаться - будет банальная истерика. Пожалуй, опекун понял это первым, подошел вплотную и обнял. Я разрыдалась. Меня колотило основательно, вырывались всхлипы, я звала маму и даже подвывала, кажется.
Михаил Викторович
Наконец все закончилось, постепенно рыдания затихали, она начала икать. Такая хрупкая, нежная, она была словно не из этого мира, невинная и наивная девочка. Моя девочка, пусть пока и не понимает этого. Как только я ее увидел, понял, что пропал. Встречался со Светланой, ее матерью, а представлял Иришу. Обнимая, целуя, даже занимаясь сексом с женой, представлял свою падчерицу. Пытался избавиться от этих мыслей и образов, не встречаясь с Иришкой напрямую, избегая. И мог бы уйти, бросить Свету и уехать навсегда, но почему-то намеренно связал себя семьей, связал себя с Иришей.