Такой оборот мыслей, похоже, поднял Вильме настроение, она все чаще стала прикладываться к рюмке, попросила заварить свежий кофе, паузы в своем монологе делала, только когда пялилась на свою новенькую зажигалку с электронными часами. Цифры она, пожалуй, и не видела, просто маленькая передышка перед тем, как зажечь новую сигарету.
Сильвия слушала ее, старалась не разозлиться, выступала в роли кухарки — ведь и ее домашняя одежда вполне этому соответствовала, — снова и снова варила кофе, нарезала сыра, Вильме захотелось чего-нибудь солененького. Одна-единственная гостья, а хлопот полон рот: то выбросить окурки из пепельницы, то кофейные чашки ополоснуть, а то еще Вильма потребовала стакан минеральной воды — пришлось довольствоваться водой из крана. Потом пожелала помыть руки — доставай чистое полотенце. Постепенно Сильвия стала жалеть, что не умеет грубить. Вильму следовало бы просто выставить за дверь. Но тут же Сильвия устыдилась своей мысли: не дай бог пьяная сядет за руль, столкнется с кем-нибудь — машина в лепешку, покалеченные люди и тому подобная жуть. Всю жизнь Сильвия чувствовала бы себя виноватой. Пусть уж лучше Вильма поучает, у Карла тоже была привычка иногда за бутылкой побрюзжать на Сильвию. Выкладывал упрек за упреком, и главный: жена не воспитала дочку достойным человеком.
Вильма тоже не собиралась оставаться голословной. Наглядность обучения только повышает его результативность. Не зря же она в прошлый раз прочитала записку Карла насчет картин, теперь она пожелала потолковать и об этом. Почему Сильвия позволила провести себя? Или забыла, что целых три года ишачила на парализованную свекровь? Сколько лучших годков потеряла! Все заботы и хлопоты свалили на ее шею, пусть бы Карл сам налаживал жизнь своей матери! Уж с моральной-то точки зрения наследство свекрови принадлежит Сильвии, а она позволила ему выкрасть картины и даже бровью не повела! А надо было сразу бежать в суд, с Терезой посоветоваться — подобные процессы и раньше выигрывали! И сколько вообще можно терпеть, почему она не подаст на развод?!
Сильвия надеялась, что Вильма скоро опьянеет и уснет.
Но Вильма могла гордиться своим здоровьем — не так-то быстро она хмелела. Она только слегка притомилась, и первоначальная элегантная поза стала ее тяготить. Сбросив с ног замшевые туфли, она завалилась с ногами на диван. Расстегнула пуговку воротника и принялась накручивать на указательный палец золотую цепочку, да так, что она врезалась в шею, Сильвия со страхом уставилась в багровеющий рубец на нежной коже Вильмы.
Но в какой-то миг коньяк пробил-таки брешь в защитном слое Вильминого самообладания, светский парад окончился. И сразу вид у гостьи стал жалкий и несчастный, плечи сотрясал озноб, из носа потекло. Вильма торопливо выпила глоток коньяка, он вернул ей некоторое равновесие, и она надолго задумалась.
— Ты думаешь, что раньше я эту Хилле не знала?! — выпалила Вильма, даже не глянув на Сильвию. Сильвия догадалась, что коньяк настолько оглушил Вильму, что она готова говорить хоть с голыми стенами, с невыцветшими пятнами от картин на обоях, с серым экраном телевизора — она хочет слушать себя.
Запруженное озеро молчания наполнилось до краев, шлюзы открыли. Сильвия привалилась к спинке кресла, уставилась на поблекший абажур торшера и почувствовала, как наливаются усталостью руки и ноги. Она старалась думать об утре, перебирала в уме завтрашние заботы, сомневалась, успеет ли выспаться, но вскоре все ее мелкие мыслишки отступили перед потоком Вильминых слов.
— Хилле я знаю лет пятнадцать, не меньше. Когда-то она была замужем, и иногда они к нам наведывались. После их развода семейные контакты прекратились. Иногда встретишь Хилле на улице, перекинешься фразой-другой — как, мол, поживаете, ах, хорошо, — и тому подобное, и каждая шла своей дорогой. Года через два после развода Хилле родила. Подумать только, малыш в коляске, как же его зовут, и тут же забудешь — не то Тыну, не то Тармо. Еще время прошло, Хилле уже ребенка за руку водит. Чем старше мальчишка становился, тем больше можно было сочувствовать Хилле. Тому, что ребенок растет без папочки, в наше время никто не удивляется, как норма почти, да рос он хилым и плюгавым. Волей-неволей подумаешь — где она только такого подцепила? Вечно у мальчишки то ухо забинтовано, то нос лупится, то глаза золотушные. В первом классе захотелось ему быть таким же ловким и расторопным, как другие, взобрался на развалившуюся стену, упал и сломал руку. Только и знай, что выражай Хилле сочувствие — хлебнула она горя с этим недоноском! За весь год всего-то раз или два перекинешься несколькими фразами, но у нее всегда одна песня — плаксивые причитания из-за Тармо. Мальчишке всего десять лет, а вытворяет бог весть что: марает чужие двери, поджигает почтовые ящики, в школе подворовывает у ребят копейки, мать-страдалица уж и не знает, где помощь искать. Советовалась с педагогами, не раз наведывалась к детскому психиатру, дебилом мальчишку не признают, пичкали какими-то пилюлями, на время он вроде бы утихомирился, но закончился курс лечения, и все опять сначала.