Подобных историй Сильвия Курман наслушалась и на службе. Несчастным матерям оставалось единственное утешение — вот пройдет сложный возраст. В росте-то ребенок, конечно, прибавит, но поумнеет он или, наоборот, поглупеет, этого никто не мог предсказать.
— Эта самая Хилле мне и подложила свинью. В тот вечер я вернулась домой раньше обычного, собиралась в театр пойти, хотелось спокойно привести себя в порядок, выбрать платье — надоело вечно спешить как на пожар. Поставила машину перед домом: я себе там местечко отхватила, еще летом намалевала на пятачке асфальта номер машины, теперь у меня вроде бы бокс под открытым небом — пусть только кто попробует сунуться на мой клочок земли! — ну Хилле и сообразила, что я вполне в пределах досягаемости. Только я успела закинуть пальто на вешалку — звонок. Хилле старательно трет ноги о коврик, будто бежит на месте. Несчастная баба, кажется, что-то серьезное стряслось, неловко давать от ворот поворот. Негоже всякий раз увертываться от объятий сограждан, отговариваясь нехваткой времени. Пригласила Хилле в комнату, смотрю — она нервничает, мне тоже как-то не по себе стало. Она, видать, заготовленную речь впопыхах позабыла, понесла какую-то ахинею, по крайней мере, поначалу мне показалось, что она совсем свихнулась. Теперь и я хочу получить свое, заявила она с ходу, деньги или что другое. Лучше всего, если Феликс перепишет дачу на ее имя. Столько лет она ребенка одна растила, одна весь этот груз забот на себе тащила, случайные подачки, которые он ей время от времени подкидывал, не в счет. И знай несет какую-то чушь насчет того, что надо обеспечить ее ребенка, вам, мол, что, сын уже встал на ноги, теперь пора и о младшем братишке подумать. Тем более что Тармо мальчик болезненный, его летом надо бы у моря погреть, чтобы из него толк вышел, чтобы в переломном возрасте сил набрался. Иначе как ему в будущем противостоять ударам судьбы?
Я обомлела, наконец как рявкну: мне-то какое дело до вашего ребенка, не всякий мальчишка другому брат потому только, что все мы эстонцы!
Хилле развела руками, вытаращила зенки — вот тебе и театр, прямо на дому! — подумала я, — удивлению Хилле конца-краю не было. Разве Феликс так и не признался? Разве и не пытался получить развод? Значит, сплошная ложь — разговоры о том, что нужно набраться терпения, что законная жена тяжело больна — психический сдвиг, силой у нее согласия на развод не вытянешь; что, мол, будем людьми, не станем же мы ее своими руками в сумасшедший дом загонять! Хилле не могла взять в толк, как же я раскатываю на машине, если у меня винтиков не хватает, кто же мне медицинскую справку выдал? Вот, значит, как на деле-то все обстоит! В довершение она еще заявила, что мой брак с Феликсом уже давно пустая формальность, потому только не расторгнут, что постоянно приходилось выжидать подходящий момент для развода.
Вильма умолкла, ее пустой взгляд бесцельно блуждал по комнате. Потом, стиснув зубы, принялась мять колено — травма от давней автомобильной аварии, видимо, давала себя знать при нервном возбуждении.
— Знаешь, — продолжала Вильма, — мне и впрямь стоило больших трудов, чтобы самой не спятить. В голове мутилось, никак не удавалось свести услышанные частности в логический ряд. Я чувствовала глубокое отвращение при одной только мысли, что у нашего с Феликсом сына ублюдочный брат. Подлость и предательство Феликса, вся наша насквозь пропитанная ложью жизнь поначалу оставались на заднем плане. Феликса я уважала. Никогда он не обходился со мной плохо: трогательно внимательный, понимающий — чего еще требовать от человека? Я даже в мыслях никогда не честила его. Ведь случалось, что и я вела себя легкомысленно, но Феликс никогда не ставил мне это в строку. Уже потом до меня дошло, что именно так ему было всего удобнее жить. Создашь дома иллюзию гармонии, и зеленая улица для двойной жизни открыта. Но во время чудовищного визита Хилле я еще не способна была рассуждать, больше была занята обороной и контратакой. Кажется, я криво ухмыльнулась, когда спросила, зачем ей понадобилось именно сейчас выяснять отношения, какая оса ее укусила? Хилле расхохоталась, можно было подумать, что мы веселимся, рассказывая друг другу соленые анекдоты; она заявила, что теперь мы находимся в равном положении: обе обмануты и унижены. Дело не терпит отлагательства, и мы, две несчастные женщины, матери Феликсовых детей, должны немедленно создать единый фронт и ринуться в бой. У Феликса новая баба — третья. Эта любовная история продолжается уже несколько месяцев, ей, Хилле, все доподлинно известно. Мы, обе, должны не враждовать, а сообща выработать план действия, чтобы вздернуть на дыбу этого неслыханного наглого развратника.