Жизнь шла через пень колоду, члены семейства все больше отдалялись друг от друга, тягостная атмосфера гнетуще действовала даже на Паулуса, на него снова стали накатывать приступы хмурого упрямства. Сильвия иногда жалела собаку и выпускала ее погулять на улицу одну.
Примерно через неделю после снятия с Паулуса территориальных ограничений у калитки появился один из дальних соседей с зажатым в кулаке букетом рудбекий. Сильвия заметила старика из окна, на сердце у нее потеплело. В их округе не принято было ни с того ни с сего дарить цветы. Сильвия поспешила к двери — конечно же, гость остановился в сомнении за калиткой, наверно, испугался бегающего без привязи огромного пса. Сильвия заторопилась по выложенной плитами дорожке навстречу посетителю и остановилась, ошеломленная. Старик протянул букет через забор, и укрощенный Паулус жадно пожирал протянутые цветы.
Сильвия растерянно развела руками.
— Вот видите, — произнес старик дрожащим от раздражения голосом. — Это адское отродье сожрало все рудбекии в окрестных садах, мои были последними.
Он повернулся и удалился с достоинством человека, выполнившего свой долг.
Собаку пришлось снова подвергнуть прусскому режиму, пусть хоть совсем облысеет.
И опять баба Майга с Паулусом на поводке ходила дышать воздухом окрестных улиц, но псу послушание надоело по горло — к дьяволу ошейник с шипами, он не позволит, чтобы боль одолела его и подавила в нем радость жизни! Паулус неожиданными резкими скачками кидался на несправедливо наслаждающихся свободой врагов и не раз сбивал с ног тщедушную бабу Майгу в грязь.
Баба Майга храбрилась, не жаловалась, но однажды вечером, вернувшись домой, Сильвия не застала ее на кухне. Мать она нашла в ее комнате — та лежала в постели с компрессом на лбу и безутешно плакала. Паулус протащил ее на поводке по булыжникам и пням, баба Майга показала кровоточащие ссадины. Сильвия заказала такси — на скорое возвращение Карла домой надеяться не приходилось — и отвезла мать в травмопункт, где ей сделали укол против столбняка и дали успокоительного.
На обратном пути баба Майга заявила, что с нее хватит и что она переедет в квартиру Ванды Курман, которая все равно пустует. Старый человек имеет право на отдых и покой.
В семействе поднялась паника. Карл просыпался по ночам, чтобы выругаться себе под нос — чертова бабка! Сильвия чувствовала свою вину и покрывалась холодным потом. Даже Ванду Курман заразило всеобщее возбуждение. Она то и дело принималась ласковым голосом журить Паулуса, а бабе Майге советовали помириться с собакой — собака подаст ей лапу, и дело с концом.
Но баба Майга не сдавалась и не дала уговорить себя.
Сильвия Курман могла бы прыгать и хлопать в ладоши — ей еще вполне под силу таким вот образом изливать свою радость, и почему бы не вспомнить, как умела она ликовать лет тридцать назад. Она избавилась от лишнего веса: оздоровительный спорт и бег трусцой, требовавшие поначалу огромного усилия воли, давно стали неотъемлемой частью распорядка дня. Физической, а может быть, и душевной бодрости способствовали ремонтные работы по дому, копание в саду в летние вечера и во время отпуска. Среднего роста, довольно полная женщина могла лелеять надежду, что теперь она становится вполне энергичной дамой. Оказывается, обновление — привилегия не одних только молодых. Ощущение торжества вкупе со злорадством взбадривали и словно бы приперчивали то пресное самочувствие, в котором она чаще всего пребывала. Должно быть, в каждом человеке притаилось злорадство, которое ждет своего часа: это Карл Курман катится под гору, а не она, Сильвия Курман. Она на подъеме! Пусть не болтают, будто все покинутые жены в одночасье превращаются в жалких старух. Она и впредь будет держать себя в узде, чтобы жить на полную катушку. Жить хотя бы для того, чтобы дождаться минуты упоительного триумфа. Какая нелепость эта ее попытка перечеркнуть свою жизнь в день той катастрофы. Каждому не мешало бы поумнеть настолько, чтобы понять: даже в самой мрачной туче прячется крохотная золотая искорка, таящая возможность возрождения. Ничто в этом мире не окончательно, всегда остается какая-то лазейка, только дурак может утверждать, будто впереди — пустота.