Сильвия поспешила в дом, чтобы подать гостям мороженое и прохладительные напитки. Обычно она торопливо хватала первый попавшийся под руку поднос, а семейное серебро оставалось лежать в шкафу в ожидании бог весть каких лучших времен. Теперь Сильвия решила все хорошенько взвесить и обдумать. Серебряный поднос с ручками, подарок бабы Майги им с Карлом к свадьбе, редко бывал в употреблении. Во времена хлипкой мебели на тонких ножках старинные предметы вызывали у людей только смех. Теперь поднос с изящным рельефным краем выглядел благородно. Хрустальных блюдечек в шкафу тоже целая гора; одно из них Кая, когда-то раскапризничавшись, швырнула на пол, поэтому комплект был неполный. Потом Кае не раз и не два напоминали о ее позорном поступке. Какие же они были мелочные, раздуть такую пустячную историю!
Сильвия тихонько напевала себе под нос, солнце золотило ее проворные руки — она выкладывала мороженое на блюдечки. Выбрасывая обертку от мороженого в мусорное ведро, Сильвия услыхала, что зазвонил телефон. Она торопливо ополоснула руки и побежала к дребезжащему аппарату.
Телепатическая связь? На другом конце провода была Кая. Возбужденный тон, голос почти срывается. Что случилось?
— Ты должна мне во всем честно признаться, — жестко потребовала Кая.
Возраст снисхождения и возраст ожесточения, подумала, мрачнея, Сильвия.
— Что я от тебя скрывала? — воскликнула она, мокрая рука потянулась к горлу, но, представив, как неприятно холодное прикосновение, она вздрогнула.
— Так и рехнуться можно — как обухом по голове! Приходил отец. Он знает, что сегодня вечером мы уезжаем. Приходил просить, чтобы во время нашего отпуска он мог пользоваться квартирой, хочет набросать чертеж какого-то прибора. Не знаю, что он там опять высиживает, говорит, какой-то договорной заказ. Он меня прямо-таки ошарашил — зачем ему сюда приходить. Я ему посоветовала, чтобы работал там, где живет. Он стал выкручиваться, что в доме полно народу и ребенок не дает сосредоточиться. Я встала на дыбы — чего ему лезть в нашу квартиру. И круто повернула разговор в другую сторону. Ты себе и представить не можешь в какую. Я сказала ему — попроси мать, может, она тебе разрешит пользоваться кабинетом, там ведь отдельный вход! Господи, он словно с цепи сорвался! Что мне туда соваться! — заорал он. У Сильвии новый муж и новые дети на шее! Она даже тебя к себе не пустит, если, чего доброго, твоя квартира, например, сгорит. Честное слово, он совсем шизиком стал, такое нести! К счастью, Рейн еще не вернулся домой. Ужас, как мы с отцом сцепились! Я ему в ответ кричу: нужно было тебе распутничать, вот и дошел до ручки, руки дрожат — смотреть противно! Правда, правда, руки дрожат, какой из него чертежник! Он меня чуть не ударил, да стыдно стало, сунул свои трясущиеся руки в карманы. При нем я и виду не подала, что эта галиматья про нового мужа и детей для меня новость. Пусть, думаю, считает, что я над ним смеюсь. А он, прежде чем убраться, пригрозил, что все равно будет пользоваться нашей квартирой — это, мол, его родительский дом с детства, и ключ у него тоже есть. Он только из вежливости хотел поставить меня в известность.
Это потом, когда дверь захлопнулась, подо мной ноги подкосились. Что это за мужик тебе навязался на шею? Да еще с детьми? Вокруг, знаешь, полно жуликов, гляди, как бы тебя не выжили из собственного дома. Такой глупости я от тебя не ожидала! Ну, а что же мне теперь делать — сменить замок на дверях? Когда я успею? Автобус уходит через несколько часов. Я же не просто в отпуск еду. Я совсем голову потеряла. Как знать, а вдруг я не понравлюсь родителям Рейна? Вдруг они какие-нибудь ветхозаветные провинциальные рохли? Начнут уговаривать любимого сынка: разведенная да еще с ребенком — с чего это ты должен ее подбирать?! Я ведь не только о себе пекусь!
— А любовь? — простонала потрясенная Сильвия.
— Вот именно — любовь! Родители Рейна должны полюбить Аннелийзу — иначе какие из них бабушка и дедушка. А тут еще ты эту кашу заварила! Держу пари, что крапивница мне обеспечена! В такой важный для меня момент, когда я должна быть спокойной, веселой и розовой, как наливное яблочко, мои же собственные дорогие родители доводят меня до бешенства! Знаешь, я и без того обнаружила у себя в уголках глаз морщинки. А чего удивляться, разве легко мне жилось?! Мало я намучилась с этим Иво?! Ни с того ни с сего бросил аспирантуру, диссертация, говорит, — чушь, таких дерьмовых ученых пруд пруди. Ну разве не мог бы и он на холостом ходу в это стадо втиснуться? Нет, именно он та последняя капля, которая переполнит чашу! Ему, видите ли, больше подходит восточная философия! Чайник вечно включен в сеть, тот зеленый чай, который он вливал в себя литрами, не пристало пить из чашки, в руке обязательно должна быть плошка (опять этот бред про Иво, подумала Сильвия). Ох и не нравилось ему, когда я говорила — плошка. Что это за восточные философы, которые валяются на мягких европейских диванах! У него, видите ли, нет другого места, где он мог бы медитировать. Это изысканное словцо так часто употреблялось в нашем доме, что в ушах гудело! Иво бушевал — не может же он лежать на грязном полу, а ему обязательно нужно сосредоточиться. Грязный пол! Я, значит, ходи на работу, воспитывай ребенка, корми семью, — а он только бьет баклуши, и пол, видите ли, тоже грязный! Вот и вымыл бы! А, да пошел он к черту! Я его вообще вспоминать не хотела, это вы с отцом меня довели. — Кая шумно дышала в трубку, а может, и зубами скрипела.