Зеркало запотело. Орви протерла его краем халата и, опершись локтями о подоконник, принялась красить ресницы.
Это кропотливое занятие требовало полной сосредоточенности.
Руки Орви обрели твердость при окраске оконных переплетов. Она умела одновременно так ловко поворачивать кисть и вести ее, что стекло оставалось совершенно чистым. И работала она при этом ничуть не медленнее, чем те, кто мазал кистью по раме и стеклу, словно половой щеткой.
В глухом коридоре послышалось хлопанье дверей. День начался. Теперь все встанут и начнут носиться взад-вперед. В наши дни шум действует на человека, как бич. Мчись сломя голову — даже тогда, когда тебе некуда спешить. Чем громче звук, тем быстрее движение. Когда самолет преодолевает звуковой барьер, происходит как будто взрыв, и Орви каждый раз кажется, что люди на мгновение замирают, а сердца их там, в грудной клетке, мечутся, словно маятники.
Орви торопливо собрала вещи. Приоткрыв замазанное белилами окно, она выглянула на улицу. Темное осеннее утро нехотя уступало место серому дню. На горизонте дремала тяжелая туча, похожая на носорога.
Орви поднялась рано, но, несмотря на это, ей пришлось довольно долго прождать в очереди на кухне. Когда наконец освободилась одна из конфорок, Орви поставила на плиту кастрюлю с водой, чтобы занять место. Эбэ все еще зажаривала три котлетки, и Орви была вынуждена дожидаться сковородки. На всю комнату у них имелась одна сковородка, и, как правило, этого было вполне достаточно. Если бы каждая из них обзавелась собственным хозяйством, то негде было бы держать все это добро! Эбэ еще не умылась и была явно не в духе. Из постели она обычно неслась прямо на кухню, ее вечно одолевал голод. Даже просыпаясь ночью, она принималась что-нибудь грызть, как мышка. Иначе ей было не заснуть.
Наконец Эбэ освободила сковородку, и Орви благодарно кивнула ей. Но прежде чем готовить, надо было вычистить эту жирную посудину. Разумеется, мочалки возле раковины не оказалось, здесь, на кухне, вещи как будто обретали ноги.
Из крана струилась тепловатая вода, жир застывал на сковороде. Орви оставила недомытую сковороду в раковине и пошла в комнату за тряпкой.
Вернувшись, она увидела, что у раковины, распевая, орудует Рита из соседней комнаты. Сковородка Орви валялась на полу. Рита ногтями отскабливала от банки наклейку. Она улыбнулась, и Орви улыбнулась в ответ.
Рита ушла из кухни, и Орви принялась за сковороду. Но и на этот раз ей помешали. Черноволосая Карин подставила под струю стакан. Ее рука дрожала, вода плескалась через край.
— Теплая, чтоб ее!
Она выплеснула воду в раковину и пустила холодную воду. Орви знала, что Карин пьет воду, как лошадь. Поэтому она терпеливо ждала, пока та утолит жажду.
— Ну и горит у меня внутри, — вздохнула Карин.
Наконец она напилась и лениво подошла к плите, подняла крышку с Орвиной кастрюли, с грохотом уронила ее обратно и недовольно сказала:
— Я думала, ты мясо варишь.
Орви промолчала. Здесь, на кухне, лучше всего держать язык за зубами.
Поселившись в этом общежитии, Орви была удивлена, что соседки по комнате готовили каждая отдельно. Ей казалось, что проще было бы жить одним котлом.
— Мы не в армии, мы свободные люди, — первой высмеяла ее Малле.
— Как это — питаться вместе? — удивилась Эбэ. — Ведь у каждого свои вкусы. Одной нравится яичница, другой — яйца всмятку, может, кто любит кофе, а кто молоко. Я ем как бегемот, а другие клюют как птички.
Со временем Орви убедилась, что, несмотря на это, все меню походили одно на другое. Единственная разница заключалась в том, что если сегодня ела пельмени Малле, то на следующий день их готовила себе Эбэ. Сайма — четвертый жилец их комнаты — была совсем не так равнодушна к еде, как уверяла. Она часто и с удовольствием ела селедку, заедая ее рисовой кашей. Кроме того, она любила полакомиться тайком. Купив груш или винограда, она стыдливо исчезала с ними в коридоре.
Малле с Эбэ смеялись и говорили:
— Сайма пошла любоваться закатом.
И действительно, Сайма чаще всего останавливалась в самом конце коридора у окна, выходившего на запад, и жевала там в свое удовольствие.
Орви густо наперчила яичницу. Острая пища прочищала мозги.
Она шла по коридору с шипящей сковородкой в руке. В этот сумеречный час приходилось держаться поближе к стене: без конца хлопали двери, кто нес груду немытой посуды, кто, перекинув через руку платье, направлялся в гладильную. Некоторые возвращались разрумяненные с улицы со свежими газетами в руках.