Маркус никакой работы не чурался, он зажал в своих объятиях Сулли и отплясывал подряд все польки, вальсы, танго.
Просто удивительно, что Сулли, не обиженная вниманием первых парней на деревне, так терпеливо сносила медвежью пляску Маркуса. Даже более, когда ее глаза попадали в свет подвешенного к деревянной лестнице фонаря, на Маркуса сыпались сладостно-мучительные искры.
В одном из углов гумна не прекращался смех, им что-то кричали, но Маркусу было не до того, чтобы обращать внимание на всякие пустяки. Он крепко обнимал загадочную Сулли, чье имя звучало, как шепот. Впервые появившись на танцульках, парень не мог поверить в такой успех.
Когда пиво, подносимое музыканту, сделало свое дело и гармонь начала перевирать мелодии, а гармонист затянул сальные песни, Маркус пресытился праздником. Сулли также. Они вместе покинули гумно. В голове у Маркуса все еще шумело от танцев, и прохладный ночной воздух подействовал на него, как ушат холодной воды. Еще минуту назад он крепко обнимал Сулли, а теперь держался от нее на почтительном расстоянии и шел рядом с ней как будто против воли. Маркус сопел, волочил ноги, и ему было страшно неловко, что он не знает, о чем говорить с Сулли. Сулли жила на самом дальнем хуторе, делать было нечего, пришлось провожать ее. Ни один настоящий мужчина не допустит, чтобы девушка ночью дрожала в одиночестве от страха.
За весь долгий путь Маркус только раз раскрыл рот, сказав:
— Надо же, роса еще не пала.
Но дом Сулли был не за горами. Хотя идти пришлось немало, в конце концов они все же добрались до затихшего двора. К удивлению Маркуса, пес ни разу не тявкнул, несмотря на то, что к дому в темноте подошел чужой человек.
Сулли прислонилась к лестнице, ведущей на сеновал. Она подняла руку и почему-то провела ладонью по небритой щеке Маркуса. Странно, ладонь ее была такой мягкой, будто она не трудилась изо дня в день на хуторе наравне со всеми женщинами. По спине Маркуса прокатилась жаркая волна. Сулли тихо смеялась, Маркус готов был обнять ее. Сулли начала подниматься вверх по лестнице.
Маркуса вновь одолело смущение. У лаза на сеновал Сулли обернулась и спросила с нескрываемым удивлением:
— Ты что, и не собираешься наверх?
Когда Маркус с дрожью в коленях взбирался вверх по лестнице, черный проем сеновала раскачивался перед его глазами, как маятник, вправо и влево.
До первых петухов Маркус потихоньку спустился с сеновала. Он не пошел через двор и не воспользовался воротами; здесь же у конюшни он перемахнул через изгородь, решив пойти домой напрямик через лес.
Вдруг со всех сторон раздался треск и топот, словно сюда со всего уезда собрались медведи. В следующее мгновение Маркус лежал на земле, его жестоко избивали. Парень зажмурился, втянув голову в плечи и принялся изо всех сил отбиваться ногами, никаким другим способом он не мог защищаться.
Затем Маркуса поволокли по земле, хворост и сучья царапали и без того горящую от боли спину. У Маркуса не было сил кричать. Его упрямство осталось несломленным, и просить пощады он не стал. Избитого парня швырнули на какую-то кочку. Уставшие преследователи еще попинали его ногами, изрыгая такие мерзкие ругательства, что у Маркуса уши вяли, и скрылись, проклиная его.
Оглушенный Маркус лежал на земле. Все тело разламывалось от боли, но, несмотря на это, мысли Маркуса вновь и вновь возвращались к самой большой неожиданности этой ночи. У Сулли под платьем ничего не было, никакой другой одежки.