Ясно было, что на Васю она не клюнет, не тот типаж, и я решил выпустить на нее Джефа, вместо него в засаду на Боровой отрядив на время человека Порфирия.
Джеф предстал перед ней в облике свободного фотохудожника, представителя центровой богемы. В кафе он привел с собой декоративно одетую юную парочку и, бросив небрежно бармену: «Шеф, сделай забойный рок вместо этой меланхолии», принялся их фотографировать у стойки и в танце, требуя экстравагантности в моторике и употребляя слово «перфоменс». Затем он отпустил молодняк и, утомленный творчеством, заказал себе кофе, коньяк и мороженое. И тут же как громом пораженный уставился на руки Виолетты. В ответ на ее удивленный взгляд Джеф, смущаясь, объяснил, что ее руки обладают особой, прямо-таки волшебной пластикой, и попросил разрешения сделать с них несколько крупных планов. Потом ему понадобились ее руки в комбинации с бокалом шампанского, и вскоре они ушли из кафе вместе.
Утром Джеф принес мне слепок с ключа от ее наружной двери, а еще через день объявил, что вечером повезет новоиспеченную фотомодель сниматься в студии, предоставленной ему на время приятелем.
— Мне понадобится вся ночь. Продержишь?
— Постараюсь… — его голос звучал не слишком уверенно, — если пойдет обнаженка…
— Не спеши, вдруг спугнешь. Вот тебе пара таблеток. Вообще-то одной достаточно: в шампанское, коньяк — все равно. Будет спать как убитая.
— Кайф ломаешь, начальник.
— Ничего, потом наверстаешь. Иди.
Фиме, Васе и мне выпала трудовая ночь.
Васе опять, как и у Щепинского, пришлось заняться обыском. Я практически был уверен, что припрятанных кассет не окажется, но мне требовалась стопроцентная гарантия.
Фима же пустился в плавание по безбрежному морю компьютерной памяти.
Он часа полтора щелкал клавишами, полностью отрешившись от реального мира и с увлечением наблюдая потоки проплывающих на экране букв, чисел и графиков, то белых на голубом фоне, то зеленых на черном. Иногда он вполголоса спрашивал о чем-то компьютер либо отпускал в его адрес неразборчивые замечания.
— Кажется, все, — объявил он наконец, очистив экран от текста, — искомых программ нет, — и, помолчав, удивленно добавил: — А знаешь, у нее голова неплохая, ничего работает… и представь себе, она занята исключительно чистой наукой.
— Я так и думал, но…
— Почему ты так думал? — перебил он меня.
— В институте она бывает только на научных семинарах. В сеансах омоложения не ассистировала Щепинскому ни разу. А вот Кобыла… другая его аспирантка, — сколько угодно. О подводной части айсберга она и понятия не имеет. Для нее Щепинский — бескорыстный рыцарь науки.
— Все так, — кивнул Фима и потянулся к выключателю компьютера.
— Постой, я к чему клоню… ты подумай еще все-таки… если в этом компьютере что-то хранится, то оно спрятано, в том числе и от нее, и даже в первую очередь от нее.
— Трудно сказать. Я ведь что просматривал — подменю, субдиректории, заголовки… где заголовок странный, там первые строчки файлов. А смотреть все подряд — сам понимаешь… жизни не хватит.
— Напряги орган мышления. Неужели ты не перехитришь Щепинского?
Этого оказалось достаточно: он снова с остервенением взялся за клавиатуру, тихонько бормоча и уговаривая компьютер.
Учитывая, что в доме имелись пепельницы и даже окурки в них, я позволил себе, отойдя в сторону, закурить и вдруг услышал возглас Фимы, чуть громче его монотонного бормотания:
— Ну, давай!.. Давай раскрывайся!..
— Что такое? — подошел я к нему.
— Сам посмотри, — хихикнул он довольно, — ты правильно угадал… Гляди: подпрограмма транспонирования многомерных матриц, занимает, представь себе, — он опять хихикнул, — больше сорока мегабайт! А на это за глаза нескольких килобайт хватит. И видишь, просто так файлы не открываются… ничего, ничего…
Его пальцы забегали по клавишам, и экран заполонило суматошное мелькание таблиц, текстов и схем.
— Ах ты так? — цедил он сквозь зубы. — А что скажешь теперь?
Глаза Фимы горели азартом, он был похож на пулеметчика, косящего ряд за рядом солдат врага. И компьютер не устоял перед таким натиском: жалобно пискнув, он вывел на экран перечень заголовков гипнограмм Крота и Щепинского.
Лицо Фимы озарилось величием, он ждал знаков восхищения, и я решил его поощрить:
— Поздравляю. Я же говорил: куда Щепинскому тягаться с тобой.
— Испортить или стереть? — спросил он с лаконичной суровостью, словно речь шла о том, следует ли прикончить поверженного наземь противника.