— Понятно: взятки бессмертием. Новинка в коррупции.
— Амвросий посерел лицом, но высказался очень спокойно, что сепаратное бессмертие есть не что иное, как ницшеанство и фашизм, и потому Гугенот с командой от них с Кротом ни программ, ни сырьевой информации не получит. А Гугенот в ответ — отберем силой и на законном основании, ибо такие открытия не могут быть предметом интеллектуальной собственности и подлежат национализации. Тогда встал Крот. Он долго ждал, пока стихнет шум, и сказал скучным голосом, что предвидел такой оборот событий и заранее уничтожил все программы практической рекомбинации, а в первичные гипнограммы ввел специальные искажающие коды посредством только лично ему известных алгоритмов. И тут начался общий крик и бессистемное хамство. Все утихли, только когда поднялся со своего стула Порфирий, который до тех пор молчал. «Обойдемся без них», — прошамкал он и ушел. Вот тогда-то я и решил написать серию статей, потому что Порфирий на ветер слов не бросает. Они посеют зубы дракона.
— Зубы дракона? — удивился я.
— Ну да, это древняя такая история: если посеять в землю зубы убитого дракона, из них тут же вырастают вооруженные люди и начинают истреблять все живое… Ты представляешь, какую они кашу заварят? Это будет эксперимент похлеще фашизма и коммунизма, вместе взятых. Это будет очень страшно, такого джинна из бутылки не выпускал еще никто. И я не знаю, что делать.
— Я тоже, да я и не склонен спасать человечество. У меня другая профессия. Но тебя я отсюда вызволю, если обещаешь какое-то время сидеть тихо.
58. КРОКОДИЛ
Чтобы понять смертность объективно, нужно, конечно, не вносить во внешний мир ни разума, ни чувства, и тогда останется просто слепая сила или движение слепых частиц, а естественное следствие слепоты есть столкновение; следствием же столкновения будет разрушение, распадение.
С возвращением свободы Философу я решил не тянуть. Никому он особенно не мешает и тем более — не опасен, а запихнул его Порфирий в психушку оттого, что возник не вовремя, просто на всякий случай, чтобы не путался под ногами и не подзуживал Крота и Амвросия. Специальной охоты на него не будет.
И об Игнатии, и о сожительнице Философа я знал достаточно много, чтобы обоих обломать без больших усилий. В результате мадам явилась в больницу с повинной, созналась, что сдала мужика не по делу, а из бабьей ревности, и умоляла вернуть его назад. Философ заехал к ней за вещами и сразу же отвалил, с моей подачи, оставив ее в одиночестве раскаиваться и оплакивать былое сексуальное благополучие. Я отвез его в прежнюю квартиру, сдал под присмотр пышногрудой Юльки, которой еще предстояло оценить его мужские достоинства, и велел этак с месяц не высовываться. Номер нашего телефона я ему не оставил, и Валька это одобрила: ее инстинкт, как и мой, подсказывал, что водиться с таким человеком — значит напрашиваться на лишние хлопоты.
Она уволилась наконец из дурика, и мы вернулись к спокойной жизни. Я старался выкинуть из головы все, что наговорил мне Философ, но ничего не мог с собой сделать. Мысленно твердя, что все это меня не касается, я, против воли, прокручивал в уме происшедшее в «Общем деле». Что крылось за репликой Порфирия «Обойдемся без них»? То, что он мог заранее запастись копиями рабочих гипнограмм Крота, я исключал. Тот никогда свои дискеты не разбазаривал, а с момента обнаружения утечек информации к Щепинскому надзирал за своими программами очень тщательно и насыщал их секретными защитными кодами, ведомыми только ему. И сейчас если он заявил, что материалы частью уничтожены, а частью сделаны никому не доступными, то это стопроцентно гарантировано его дьявольской методичностью… Да, гарантировано, но с одним исключением: существовал Фима. Единственный, кроме Крота, способный разобраться в его кодах. Способный по разрозненным обрывкам любой программы восстановить целое. Человек, способный воссоздать программы практической рекомбинации.
А дальше я стал вести себя странно и действовать не размышляя, словно по чьему-то приказу, как зомби, только не зная, кто или что мне приказывает. Да и настоящие зомби тоже, наверное, не знают этого.