— Превосходное описание, — отметила со смехом Полина, — годится для полицейского протокола.
Ах ты дьявол… я и забыл.
Она не дала мне времени рассердиться:
— Ты, главное, не робей перед этой дамой. Можешь попробовать потрогать ее, сунуть внутрь палец, даже пройти сквозь нее.
— Нет уж, уволь… Но как это вообще возможно — извлечь из чужой головы зрительный образ? Это несколько, извини, фантастично.
— Ты прав, это настолько сложно, что может считаться фантастичным. Ведь в нашем распоряжении в основном электрические и магнитные поля в объеме мозга, и восстановить по ним зрительный образ — все равно что по шуму двигателя воссоздать конструкцию автомобиля. Виктор получил за это, — она небрежно махнула рукой в сторону голограммы, — две самые престижные научные премии, а все последующие исследования были засекречены. Я попробую тебе объяснить все это, но, с твоего позволения, немного позже.
Она подошла к голограмме, стала рядом и склонила голову набок:
— Так кого бы ты выбрал, ее или меня?
— Мне не нравится эта шутка, по-моему, она не смешная, — ответил я сухо.
Ее не смутил мой тон, она, помахав мне рукой, с веселым смехом сунула руку внутрь голограммы, и ее кисть исчезла, будто проглоченная пухлым бедром чудища. Полине же этого показалось мало: она шагнула в сторону и наполовину вдвинулась внутрь изображения.
Зрелище вышло невыносимо омерзительное: от цветущей Полины осталась лишь половина — один глаз, одна грудь, одно крепкое, безупречной формы, колено — половина прекрасной женщины, сросшаяся с вульгарной химерой похоти. Мне вспомнились тошнотворные кадры из фильма якобы про «Ад» Данте, где гигантские слизняки и скорпионы сначала трахались с грешниками, а затем с ними срастались в одно целое.
— Перестань, пожалуйста, отойди в сторону, — попросил я тихо, чувствуя, что сейчас вылезет Крокодил.
— Извини, — она торопливо подошла и взяла меня за руку, — я не учла, что ты видишь ее в первый раз… и еще — твоего отношения ко мне. Я польщена.
Передо мной вдруг словно раскрылась пропасть: только сейчас, и притом внезапно, я осознал, насколько она мне дорога. Меня кольнул необъяснимый ужас, и это, конечно, от нее не укрылось.
— Ты что? Что с тобой? Все будет хорошо, поверь мне. — Стараясь успокоить меня, она гладила мое плечо и руку, но в ее глазах на ничтожную долю секунды мелькнула такая тоска, что избавиться от неприятного беспокойства мне не удалось.
— Это реконструкция зрительного образа из эротического сна. Проснувшись, респондент утверждал, что видел во сне соблазнительную обнаженную женщину без каких-либо изъянов тела. Представь себе: девяносто процентов мужчин, которые утверждают, что видели во сне прекрасную обнаженную женщину, на самом деле видят отдельные части тела или некоторые их комбинации.
От ее лекторского тона мне все более становилось не по себе, это сбивало ее с толку, и она попыталась перейти на более оживленные интонации:
— Согласись, это забавно: человеку казалось, он видит во сне просто женщину, а его мозг создал эротическую скульптуру, подлинный сюр.
— А по-моему, это порнуха, — я не мог уже справиться с раздражением, — самая низкосортная порнуха. Похоть, и ничего, кроме похоти.
— Это верно, — она удивленно нахмурила брови, — но рассуди: если некое создание воображения в совершенстве выражает некое состояние — в данном случае похоть — то это в любом случае произведение искусства.