Через неделю я уже знал в лицо, словно своих ребят, всех постоянных сотрудников «Извращенного действия» и, хотя в картотеке Порфирия были далеко не все персонажи, представлял служебное положение каждого, и даже помнил наизусть номера их транспортных средств, понятно, у кого они были. Кроме самого Щепинского, на тачках приезжали еще четверо, в том числе иногда Кобыла, а один из бородатых молодых людей часто подкатывал на мотоцикле. Тачки были и у двоих из охраны, но, по своей ли инициативе или по инструкции, они их ставили не у входа, а поодаль, надо думать, чтобы контора не привлекала внимания скоплением автомобилей. Трижды за неделю подъезжали чужие машины. В одной из них был доставлен объемистый, почти шарообразный толстяк, сопровождаемый услужливыми молодыми спутниками, а в двух других — подтянутые люди с военной выправкой, но в штатских костюмах. Как удалось выяснить по номерам, две машины принадлежали частным лицам, а третья — Министерству обороны. Самое интересное наблюдение касалось Кобылы. Что-то в ее жизни не ладилось: раньше она выглядела так, будто готова сию секунду трахнуть весь мир, а теперь в ней какие-то пружинки ослабли, и вид она имела пришибленный. Я отметил это как факт положительный, поскольку деморализованный человек легче поддается насилию.
Рассудив, что Кобыла имеет право на особое внимание с моей стороны, я отыскал одного старого знакомого, умельца, который изготовлял на дому разную причудливую электронику, находившую спрос среди нарушителей, равно как и блюстителей закона. Насколько я помнил, в его ассортименте имелся приборчик, позволяющий с помощью несложных манипуляций прослушивать чужие телефоны. К сожалению, по таинственным законам телефонной вселенной этот аппаратик мог подключаться не ко всем подряд, а лишь к некоторой части номеров. Сейчас мне повезло: телефон Кобылы попал в эту благоприятную для меня часть сети, и отныне я мог по вечерам наслаждаться звуками ее низкого хамоватого голоса.
Научиться понимать ее речь оказалось не просто: когда она разговаривала с подругами, ее лексикон почти целиком состоял из отборного мата с небольшой добавкой некоего незнакомого мне жаргона, как я предположил — лесбиянского. Постоянных собеседников у нее было трое, один мужской голос и два женских. Обладатель мужского голоса был ее давним приятелем, и у них имелись какие-то общие дела, на которые они в разговорах намекали так осторожно и туманно, что об их характере судить не представлялось возможным, кроме одного: от них тянуло криминальным запашком. Что же касалось женских голосов, то здесь бушевали страсти. Первый принадлежал постоянной любовнице Кобылы, даме из торгового сословия, судя по стилю общения — бабе крутой. Вторая же была новой пассией Кобылы и тоже аспирантствовала — в Универе на химфаке. Мадам из торговли шутить не собиралась и угрожала старинной русской расправой: облить кислотой или щелочью обеих. Зная свою подружку, Кобыла паниковала, надо отдать справедливость, не столько за себя, сколько за новую возлюбленную. Но это была не единственная ее беда. Она недавно, по агрессивности характера, в сомнительной дорожной ситуации слегка покурочила новенький «ауди». А в нем обнаружились такие ребята, что ей пришлось сразу отдать им тысячу баксов, и плюс к тому они запросили еще две тысячи, причем в форме, исключающей возможность отказа. Ей самой не добыть таких денег, а торговая подружка предлагает их в обмен на прилюдное поругание и изгнание химички, на что Кобыла решиться пока не может. Щепинский, конечно, при его связях с ФСБ, да и просто силами своих штатных головорезов, мог бы защитить ее от наезда бандитской компании средней руки, но она боялась к нему обращаться: ей случалось уже наблюдать, как он отделывался от своих людей, «попавших в историю», и потом еще приговаривал: «Жена Цезаря должна быть выше подозрений».
От всей этой чуши, которую я был вынужден скрупулезно вышелушивать из матерных телефонных диалогов, у меня чуть не съехала крыша, но зато стало ясно: Кобылу сейчас можно брать голыми руками.