Обычно, оставаясь ночевать в Институте, она предупреждала меня по телефону, и потому я серьезно забеспокоился, когда она исчезла на двое суток, не подавая о себе никаких вестей. Я с трудом дозвонился в лабораторию — телефон стоял в кабинете Крота, и там далеко не всегда оказывался кто-нибудь, чтобы снять трубку. Девица-лаборантка сказала, что не может позвать ни Полину, ни Крота, потому что все заняты чрезвычайно важным экспериментом. Я долго не мог справиться с беспокойством, так что заснул только на рассвете и скоро был разбужен пришедшей Полиной. Она пришла возбужденная, веселая и в весьма приподнятом настроении.
— Хочу пить, есть, спать и много заниматься любовью, — заявила она с порога. — У нас замечательные события, но мне говорить ничего не велено, тебя сегодня же уведомят официально.
Меня не очень занимали их научные достижения, но из вежливости я заявил, что сгораю от любопытства. На самом же деле я испытывал интерес лишь к тому, как скоро она покончит с туалетом и завтраком и доберется наконец до кровати.
Я чувствовал, что она обязательно вернется к разговору о Пальце, и прикидывал варианты правильных ответов на ее предложения, но нам поначалу было не до болтовни, а потом она попросила стакан воды и, пока я ходил за ним, в несколько секунд заснула — как видно, в лаборатории ей пришлось основательно выложиться во славу науки.
Мы провели в постели более половины дня и были из нее изгнаны лишь ощущением голода, когда оно развилось настолько, что смогло пересилить в нас частично утоленную похоть.
Как истинный ученый, Полина даже в обыденной жизни отличалась немецкой методичностью, уж не знаю — врожденной или привитой Кротом за много лет совместной работы. Если она хотела поговорить со мной о каком-либо деле, то это случалось обязательно за обедом, причем, пока мы ели, то есть во время собственно обеда, шла беседа о пустяках, а серьезные вещи обсуждались исключительно за кофе. И вот сегодня, когда она с лабораторной точностью движений изготовила для нас кофе и, только разлив его по чашкам, приступила к разговору о Пальце, я воспринял это как неблагоприятный симптом. Почему для нее Палец попал в разряд важных дел, и даже первоочередных? Если просто любезность по отношению ко мне, то могла бы и подождать, пока я сам попрошу, или, крайний случай, напомнить походя. Что я, такой, как есть, ее не устраиваю? Пусть ей хочется, чтобы я был цельной личностью, — так ей что, хочется получить Крокодила? У меня вдруг мелькнуло подозрение — а что как она и вправду хочет Крокодила, в качестве «базисной личности»? Если делает ставку на взаимное отторжение, то это для нее оптимально. А для меня, мягко выражаясь, неприятно.
Когда появляется недоверие к близкому человеку, разумные границы для подозрительности установить очень трудно. Возможно, ее задача или, хуже того, задание — уложить меня в свою трансфер-камеру, или как там ее, — в общем, в эту штуку с лиловыми окошками, чтобы вылез оттуда похожим на них. Я сейчас в «Общем деле» — инородное тело, а работа ответственная, с какой стати им терпеть такое противоречие?
— Ну как, ты все еще полон решимости, — она начала разговор небрежно, словно о веселых пустячках, — сделать попытку интеграции собственной персоны?
— Честно сказать, не знаю, — я решил играть душу нараспашку, — меня вот что пугает: вдруг мне мир покажется плоским или вообще одномерным? Я когда-то читал рассказ, как вылечили одного шизофреника, и жизнь после этого стала для него такой пресной, что с тоски он не знал, куда деваться. И любимая девушка его тотчас бросила, ей стало с ним скучно. Он хотел уже было повеситься, но с горя сбрендил в исходное состояние и стал снова существовать в неуютном, но интересном мире. Ты меня понимаешь?
— Разумеется. Но учти: все твое остается при тебе. Все твои ментальные завоевания никуда не денутся, — заметила она, как мне почудилось, с оттенком презрительной иронии.
Ментальные завоевания… не люблю я, когда со мной так разговаривают… а может, действительно, пусть делает, как она говорит… реставрацию и потом послать ее к дьяволу… или куда подальше.
Помолчи, Крокодил. До чего хитрая рептилия… Пока что Пальцем владею я, и решать буду я. Все это слишком серьезно, рисковать Пальцем нельзя. Мы не знаем, что у нее на уме. А они сами не всегда представляют, что выйдет из их сеансов. Пускай даже крыша на месте останется, а если из ихней машинки вылезешь существом бесполым, устраивает? Или, наоборот, сексуальным маньяком?
— Видишь ли… в принципе я с тобой согласен. Но, как тебе известно, я сейчас взялся за сложную и неприятную работу, и к тому же небезопасную. Я уже в нее вжился, и на ходу… скажем так… смещать психологическое равновесие — рискованно. Как говорится, на переправе коней не меняют.