— Несмотря на избыточную образность вашей речи, — высокомерно промямлил Крот, — в ней, досточтимый Мафусаил, содержится рациональное зерно. Предсказываемая вами реакция широких масс на идеи «Общего дела» вполне вероятна. Но только на первых порах. Поначалу действительно проходить сеансы посвящения будут преимущественно пожилые люди. Но при этом они будут становиться членами Ордена, и заметьте, полными сил и энергии. Нетрудно понять, что вскоре Орден займет доминирующее положение, членство в Ордене будет становиться все более престижным, и, соответственно, будет снижаться календарный возраст соискателей. Будет меняться менталитет общества, его законы и обычаи. Не забудьте, что их, как правило, устанавливают именно люди зрелого возраста. — Крот горделиво выпятил грудь и закончил с елейной улыбкой: — Уверяю вас, очень скоро поэты и художники вместо похоти и блуда начнут прославлять чистые радости целомудренного воскрешения предков.
— Красиво звучит, красиво, — не унимался Мафусаил, — как говорится, ваши бы слова да Богу в уши… Но народ-то у нас такой: все равно обманет. Оглянуться не успеете, как обманет. — Он безнадежно махнул рукой и сел.
— Я предпочел бы сосредоточиться на более конкретных проблемах, — сухо заметил Крот.
— Мне представляется, глубокоуважаемый Крот прав, — вмешался Амвросий. — Но мы все будем вам благодарны, глубокоуважаемый Мафусаил, если вы возьмете на себя труд продумать возможные варианты злоупотреблений технологиями либо идеями «Общего дела» и сообщите о своих выводах глубокоуважаемому Порфирию, который, насколько мне известно, целенаправленно занимается этой тематикой. — Поставив Мафусаила на место с соблюдением академического этикета, гномик зарылся носом в свою папку с бумагами.
Меня впечатлила последняя реплика старикана: распределение ролей окончательно прояснилось. Порфирий у них действительно министр безопасности. У него широкий круг проблем, в руках все нити, и в сомнительных делах ему нельзя пачкаться. А меня пригласили на эпизодическую роль, вроде как наемного убийцу для ликвидации «Извращенного действия».
Вот, вот, разбомбишь для них контору Щепинского, и тебя самого ликвидируют, чтобы не злоупотребил чем-нибудь.
Спокойно, Крокодил, без паники. Зачем им это? Я знаю о них только то, что они и так намерены обнародовать. И потом, они же не преступники…
Не преступники, но фанатики, это еще хуже. Они же поворачивают судьбы человечества, им не захочется, чтобы история сохранила грязные страницы. Сначала тебя шлепнут, а потом поставят на воскрешение в очередь. И дело сделано, и совесть чиста.
Спокойно, Крокодил, не высовывайся. Не забывай о Пальце.
Амвросий тем временем, сочтя, как видно, физиономии своих соратников слишком постными для торжественного дня, решил поднять их настроение:
— Позволю себе заметить, что почтеннейший Мафусаил, проявляя некоторый скепсис в отношении будущего, упустил из виду еще один, важнейший фактор. Как только совершится воскресение Основателя, его гигантский интеллект и могучий дух в любой ситуации изменят баланс сил в пользу «Общего дела».
Он, видимо, не случайно употребил слово «воскресение» — до сих пор я его ни от кого здесь не слышал.
Публика сразу повеселела, на лицах появились сухонькие улыбки. Гугенот с Кротом оживленно перешептывались, благостно кивая друг другу. Их отношение к грядущему воскрешению Основателя явно было мистическое; казалось, они ожидали от него решения всех сложных проблем и жаждали его появления, как прихода мессии. Мне стало понятно их особое попечение о Философе: он им представлялся не только инструментом воскрешения Основателя, но и чем-то вроде очередного воплощения их Будды.
Как выяснилось, поминая Основателя, гномик имел в виду, кроме поднятия духа своего воинства, переход к следующему пункту повестки дня. Теперь они взялись за Философа и, при всем пиетете по отношению к нему, рассуждали о его будущем так, словно он был неким объектом обработки, уникальным и драгоценным, но все же объектом.
— Самое главное, досточтимые коллеги, из наших сегодняшних дел, — радостно заливался Амвросий, — досконально обсудить программу подготовки глубокоуважаемого Философа к его, я рискую употребить, быть может, слишком громкое слово, великой миссии.
— Я начинаю себя ощущать священной коровой, — проворчал Философ как бы вполголоса, но достаточно громко.
— Не унывай, — я постарался попасть ему в тон, — священное животное забивается исключительно в ритуальных целях.