Я понимал, она злится, что не может и суток провести в одиночестве, и потому на нее не сердился, но так и не сумел затеять разговор на интересующую меня тему.
Что же касалось Философа, то, насколько мне было известно, его поселили в отдельной квартирке и снабдили сочинениями Основателя, в расчете на их безотказное облагораживающее действие. Когда я стал справляться о его здоровье, а заодно поинтересовался адресом или телефоном, глаза Крота на долю секунды наполнились паникой, пока он с немалым усердием придавал своему лицу благостное выражение:
— Видите ли, молодой человек… то есть, простите, глубокоуважаемый Крокодил, полностью понимая и принимая ваше беспокойство, равно как и вашу заботу о всеми нами любимом Философе, я должен вам сообщить, что состояние его превосходно, он проходит психологическую реабилитацию и параллельно штудирует достаточно обширную литературу, и не относящиеся к его нынешним занятиям впечатления могут пойти ему во вред. Надеюсь, вы не сочтете для себя трудновыполнимой просьбу в течение… э-э… некоторого времени не обременять досточтимого Философа посторонней информацией.
Речи Крота всегда звучали фальшиво, но сейчас казалось, он откровенно врет. Только в чем именно?.. Возможно, их синклит постановил, что Философу общаться со мной вообще вредно… но ведь он примерно то же самое и сказал… Нет, тут что-то другое, что-то не так.
Я оставил Крота в покое и отыскал Мафусаила. Его первая реакция на вопрос о Философе была приблизительно такая же, как у Крота: паника. Он говорил сбивчиво и малопонятно:
— Если вы хотите его адрес и телефон, то я вам этого не скажу. А если хотите знать, где он теперь, то тем более не скажу.
В расчете на его природную болтливость я продолжал расспросы, и он наконец сдался:
— Хорошо, я вам скажу. Но если что — имейте в виду: я вам ничего не говорил.
Чтобы поощрить его общительность, я постарался попасть ему в тон:
— А я, если что, ни о чем не спрашивал и от вас ничего не слышал. Впрочем, я уже сам догадался: он сбежал?
— Как это вы так сразу угадали? Удивительно! — В его взгляде мелькнула подозрительность. — Мне бы такое и в голову не пришло…
— Да ведь это же совсем очевидно, тут и гадать много не надо. Он чувствует себя новорожденным, ему все любопытно, ему, в конце концов, надо опознать мир и в нем — самого себя. А вы засадили его за книги, да еще в одиночестве. Вы же все такие ученые люди, а простых вещей не хотите видеть.
— Какой я ученый, он махнул рукой, — я бухгалтер… Но это хорошо, что вы разбираетесь в людях, вы сыщик, и вам это надо… Так представьте, Амвросия чуть удар не хватил, Крот ему укол сделал… И оба тут же: Порфирия; Порфирия… Чуть что — Порфирия… Пусть, мол, ищет. А Порфирий пришел, говорит: не надо искать. Сам придет.
— Думаю, он прав.
— Авось прав… Но я думаю, вы могли бы… сам по себе, тихонько, сунуться туда-сюда… подстраховать… Вы учтите: если что, потом вам зачтется… А Порфирий что — он много о себе думает.
— Ладно, посмотрим. Если я с ним столкнусь, то имейте в виду: случайно. Я в чужие дела не лезу, я здесь ни при чем.
— Ясное дело, вы ни при чем, — захлопотал он облегченно, — а как же иначе? Вы ни при чем.
Насчет того, где искать Философа, долго думать не надо было: я просто наведался на его старую квартиру.
Входная дверь оказалась открытой, около нее на площадке задумчиво курил пожилой мужчина; не пытаясь вступить с ним в контакт, я прошел внутрь, и он на это никак не отреагировал. В коридоре мне сразу же встретилась пышногрудая девица, пребывающая в явно хорошем настроении и, похоже, в легком подпитии. Она доверительно шепнула мне:
— Туда! — и махнула ладошкой в сторону бывшего жилища Философа.
В дверях его комнаты виднелось несколько человек — внутри всем желающим было не поместиться. Философ сидел на сундуке в позе лотоса, с благостной и несколько покровительственной улыбкой, ничуть не смущаясь всеобщим вниманием. Физиономии публики выражали озадаченность и умиление, на столе стояла пара бутылок, и кое у кого в руках были рюмки, — одним словом, я попал в атмосферу народного праздника. Мне тоже вручили стопку водки и бутерброд с колбасой.
Я не стал протискиваться внутрь комнаты, чтобы не попасть в поле зрения Философа раньше времени, — мне хотелось понять, что здесь происходит.
Происходило же нечто среднее между пресс-конференцией и предвыборным собранием. Основные реплики были: «Как же ты это?», «Ну и дела!», и один раз даже прозвучало «Ну как там?». Суетливый человечек в очках, представившийся как заводской мастер, настаивал на выдвижении Философа кандидатом в Городскую думу, гарантируя поддержку всего завода, и предлагал немедленно за это проголосовать.