У меня начал возникать, пока еще расплывчатый, план уничтожения «Извращенного действия», не влекущий за собой ни расправы надо мной лично, ни разгрома «Общего дела». Этот план в любом случае требовал досконального знания технологий Щепинского.
На препятствия я натолкнулся там, где их совершенно не ожидал. Предъявив Кроту гипнограммы, запись звукового сопровождения и фрагменты видеозаписи, я задал ему один-единственный и вполне естественный вопрос: его, Крота, эта методика или какая-то иная?
Вместо ожидаемого простого ответа «да» или «нет» он брезгливо покосился на распечатку фонограммы, воспроизводящую обмен репликами между Щепинским и его ассистентками, и устремил взор в окно, на верхушки деревьев. Посидев так с минуту, он как бы с удивлением заметил мое присутствие и, сложив руки на животе, начал крутить левый и правый большие пальцы один вокруг другого:
— Видите ли, глубокоуважаемый Крокодил, ставить вопрос в такой плоскости совершенно неправомерно. Я категорически не согласен. Прежде чем говорить о проблеме взаимосвязанности или тем более взаимопроникновения двух концепций, необходимо выяснить онтологическую основу их возникновения. Нетрудно видеть, что следует начать с тщательного рассмотрения…
Я не стал ни перебивать его, ни выслушивать продолжение речи, а просто сгреб со стола все, что принес, молча удалился и отправился искать Порфирия. Он обнаружился в небольшой комнате — которая могла бы считаться его кабинетом, если бы не была совершенно пустой, — в обществе Амвросия. Не смущаясь присутствием последнего, я изложил Порфирию суть происшедшего, и он, пробурчав Амвросию нечто невнятно-извинительное, проследовал в кабинет Крота. В течение четверти часа я прислушивался к приглушенным тяжелой дверью визгливым интонациям Кротового голоса, пока наружу не вышел Порфирий. Протянув мне мои материалы, он безразлично шамкнул:
— Методика наша.
Он же, Порфирий, установил личность бизнесмена, проходившего у Щепинского процедуру омоложения, — это был московский финансист Костомаров, председатель Торговой палаты. Я нашел данные о нем в памяти моего личного компьютера в подвальном каземате Института. Интересным мне показалось лишь интервью, данное им «Коммерсанту» по возвращении в Москву, — оно позволяло судить о взаимоотношениях Щепинского со своей клиентурой.
РЕПОРТЕР. Ходят слухи, что вы проходили какие-то специальные медицинские процедуры.
КОСТОМАРОВ. Да, подлечился немного. Разве по мне не заметно?
РЕПОРТЕР. Выглядите вы просто замечательно. Но говорят, речь идет не просто о медицине, а о чем-то совершенно особенном, чуть ли не о полном обновлении личности.
КОСТОМАРОВ. Это преувеличение. Просто хорошая медицина. Надеюсь, я не похож на пришельца из космоса?
РЕПОРТЕР. Нисколько. Это частная клиника?
КОСТОМАРОВ. Да. Я предвижу ваш следующий вопрос: адрес. Его я вам не скажу. Они не желают работать в условиях ажиотажного спроса. У них очень узкий круг пациентов.
РЕПОРТЕР. Иными словами, эта клиника — не для богатых и не для очень богатых, а для невообразимо богатых?
КОСТОМАРОВ. В некотором смысле — да.
РЕПОРТЕР. Считаете ли вы, что наступит время, когда такое лечение будет доступно и простым людям?
КОСТОМАРОВ. Я не хотел бы придираться к словам, но ваша терминология вносит путаницу. Правильнее говорить не о богатых или очень богатых, а о тех, кто управляет большими капиталами. Бремя ответственности сильно изнашивает. Так называемые простые люди подобных перегрузок не испытывают и, соответственно, не нуждаются в подобных клиниках.
РЕПОРТЕР. Какие еще подробности вы можете сообщить?
КОСТОМАРОВ. Никаких. Давайте на этом закончим.
Помимо этого интервью в компьютер было введено краткое досье Костомарова, которое для меня никакого интереса не представляло, но зато характеризовало въедливую скрупулезность Порфирия.
После сеанса омоложения финансиста «Извращенное действие» словно погрузилось в спячку. Хотя август был уже на исходе, предосеннее затишье продолжалось. Я чувствовал себя незадачливым рыболовом, сидящим у сонного пруда с удочкой, в который раз задаваясь вопросом: а может, здесь рыба вообще не клюет? Мой поплавок — магнитофон, обслуживающий «жучки», оставался неподвижным три недели, до десятого сентября. Последовал еще один сеанс рекомбинации, вполне аналогичный первому. На этот раз «объектом обработки» был некий высокий чин из Министерства обороны, идентификация личности которого после сеанса заняла у Порфирия более месяца. Разница с предыдущим сеансом была только в деталях, впрочем для меня достаточно значимых. Офицеры связи начали появляться у Щепинского за неделю до сеанса, то в форме, то в штатском, так что у меня скопилась целая коллекция их фотопортретов. Накануне события их люди несколько часов потрошили «Извращенное действие», дабы предотвратить любые возможные злоумышления против любимого генерала, и двое остались в Институте на ночь. Весь следующий день у входа простояли две черные «Волги» и две иномарки — обычные предписания Щепинского в данном случае не имели силы.