Таким образом, я извлек первый урок из этого сеанса: когда речь идет об «особо важных персонах», нечего и думать соваться в лабораторию менее чем за пару дней до появления оной персоны.
Второе наблюдение было более интересным, хотя и несколько комичным. Во время предварительных переговоров, которые мне удалось прослушать урывками, Щепинский, торгуясь с офицерами связи, разливался соловьем, какую персональную, уникальную и, понятное дело, дорогостоящую компьютерную программу он готовит для их генерала. А когда мы, через два дня после сеанса, сунулись в память компьютеров, то обнаружили там все ту же программу, которая работала и в прошлый раз. Она хранилась на дискетах и в сейфе лаборатории, и в кабинете Щепинского и, соответственно, имелась у нас тоже в двух экземплярах. Щепинский бесцеремонно надувал своих вельможных пациентов.
Помогавший мне компьютерщик, который и установил факт совпадения программ, криво усмехнувшись, заметил:
— Если так пойдет дальше, скоро все начальство в стране будет на одно лицо.
Для меня опять наступила пора ожидания. Сеансы оздоровления имущих власть или деньги старцев я, конечно, собирался и дальше фиксировать, для пополнения досье «Извращенного действия», но нужнее всего сейчас было, чтобы наконец заговорили «жучки» из лаборатории «икс».
Чтобы скомпенсировать вынужденный простой, я решил попробовать исподволь разобраться хоть немного в технологии сеансов рекомбинации и реставрационных программах. Наилучшим консультантом был бы, разумеется, Крот, но, увы, добиться от него вразумительного ответа даже на вопрос «Который час?» было крайне сложно.
Для начала я подкатился к Полине:
— Почему во время сеансов рекомбинации у вас работают пять или шесть компьютеров, а у Щепинского — три?
— Потому что Щепинский — человек легкомысленный. Я имею в виду уровень надежности эксперимента и тем более — клинических процедур. — Внезапно остановившись, она оглядела меня с недоумением и нахмурилась: — Постой, а зачем тебе это?
Ее взгляд сделался подозрительным, и я удивился, насколько она теперь мне чужая. Нас ничего не связывает, кроме постели, и чем скорее это кончится, тем лучше. Я приготовился ответить резко или даже грубо, но это было бы недопустимой ошибкой.
— Помилуй, я должен составить для твоих шефов подробный отчет обо всем, что там происходит. Я обязан совать нос в каждую мелочь… Так в чем же легкомыслие Щепинского?
— Если он во время сеанса включает три компьютера, это означает, что сводного транслируется гипнограмма донора, с другого — пациента, а третий контролирует физиологию обоих. У нас гипнограммы дублируются резервными компьютерами, и в случае сбоя в программе рабочего компьютера его функции берет на себя резервный, для этого требуется одна-две миллисекунды. А Щепинскому понадобится переходить на работу с дискеты, на что уйдет не менее пятнадцати секунд, и такая пауза может очень дорого обойтись пациенту.
— А может случиться, что в программе будет какая-то путаница, которую компьютер не воспримет как сбой? — поинтересовался я скучающим тоном.
Полина бросила на меня короткий настороженный взгляд, но я в этот момент как бы незаметно подавил зевок, и она успокоилась.
— Это возможно в случае небрежного редактирования программы и очень опасно. Можно из человека сделать урода. Надеюсь, даже Щепинский не дойдет до такого… вряд ли.
— Не понимаю. Неужели несколько ошибочных знаков в такой огромной программе могут всерьез навредить? Трудно поверить.
— Что тут непонятного? — Ее голос звучал раздраженно, и меня умилило, с какой наивностью она реагирует на замшелые приемы допроса. — Можешь представить себе гипнограмму как проект или чертеж реконструкции организма. Вообрази себе здание, из стен которого вдруг изымается наугад какое-то количество кирпичей, — может устоять, а может и рухнуть.
— Если речь идет всего о нескольких кирпичах, с большим зданием ничего не случится.