— Здесь каждый знак имеет огромное значение, — осознав масштабы моего невежества, он с готовностью делился познаниями, — ведь реставрация организма идет на молекулярном уровне, поэтому модуль симметрии корректирует процесс каждые сорок миллисекунд, то есть десятки тысяч раз на протяжении сеанса.
— И что же случится, если потеряется один такой тараканчик? — Глупо хихикнув, я ткнул пальцем в незнакомый мне значок, действительно чем-то напоминающий маленького жука или таракана.
— Для пациента может произойти катастрофа. Подпрограмма «симметрия» в лучшем случае просто перестанет работать, а в худшем — начнет вытворять неизвестно что, создавая вместо человеческого организма чудовище.
— Кошмар какой! Давай выпьем, чтобы сии ужасы нас миновали, — сказал я пьяным голосом, чокаясь с ним, — извини, мне это, кажется, портит теперь аппетит. Если ты не против, я выключу.
Распрощавшись с ним, я снова сел за компьютер и по свежим следам несколько раз повторил вторжение в модуль симметрии, чтобы в нужный момент не споткнуться.
39. ПРОКОПИЙ
Не только отправления (функции) всех органов, но и морфология органов должна быть произведением знания и дела, труда. Нужно, чтобы микроскопы, микрофоны, спектроскопы и т. д. были естественной, но сознательной принадлежностью каждого человека, т. е. чтобы каждый обладал способностью воспроизводить себя из самых элементарных веществ.
Одновременно с тем, как в моем разуме вызревал план прекращения существования «Извращенного действия», в душе нарастали сомнения, следует ли мне самому активно участвовать в этом деле. Хотя моя задача формально состояла лишь в добыче необходимой информации, я не сомневался, что, как только план будет готов, на меня возложат и его исполнение. Весной я был уверен, что лаборатория Щепинского — просто бандитская шайка, и к тому же меня вынудили взяться за эту работу как прямая угроза физического уничтожения, так и непреодолимое тогда влечение к Полине. Теперь же, хорошо зная внутреннюю кухню «Общего дела» и владея традиционными методиками систем безопасности, я мог бы, разработав и предоставив Порфирию все необходимое для уничтожения «Извращенного действия» — после определенных страховочных мероприятий, — отказаться от дальнейшего сотрудничества и расстаться с ними, не подвергая себя риску расправы. Но что-то не позволяло мне так поступить, и отнюдь не чувство долга. Скорее, ощущение сопричастности к важнейшим событиям, высокопарно выражаясь — к возможному повороту в судьбе человечества. В случае отказа от участия в этих делах, попросту — бегства, моя жизнь стала бы посредственной и серой до полной бессмысленности. И конечно, играла роль привязанность к Полине, хотя я понимал, что здесь защищать уже почти нечего.
Да, с Полиной было сейчас нелегко. Мы по-прежнему обитали — точнее, не обитали, а спали вместе, причем не каждую ночь, — в моей квартире. Разговаривать с ней по-человечески удавалось только сразу после занятий любовью, когда она на несколько минут как бы теряла бдительность, после чего становилась опять колючей, необщительной и либо, отвернувшись к стене, засыпала, либо выскакивала из постели и удалялась на кухню, где листала свои бумажки, делая в них пометки, или что-то читала. Мне казалось, она сама себя старается убедить в своей безмерной увлеченности наукой. В ее распоряжении имелся радикальный способ отделаться от меня: пройти новый сеанс рекомбинации по уже обкатанной схеме, со случайным нейродонором и немедленным прекращением с ним всяких коммуникаций. Но Крот, по результатам прежних неудачных опытов, пришел к выводу, что сеансы нельзя повторять слишком часто без вреда для психического здоровья пациента.
Независимо от настроения на любые вопросы, связанные с моей работой, то есть задаваемые во благо «Общего дела», Полина отвечала мгновенно и добросовестно, и это было единственной зацепкой, позволяющей вступать с ней в общение. Мне нравилось простодушие, с которым она одну и ту же наживку глотала по нескольку раз подряд. И сейчас, после беседы с компьютерщиком, когда я ночью вышел к ней на кухню и, встреченный настороженным взглядом, тем не менее обронил нейтрально-рассеянным тоном: «Совсем я запутался, даже сон в голову не идет», она тотчас отодвинула свои записи:
— У тебя проблемы? В чем дело, выкладывай.
— Ты уверена в неизбежности уничтожения лаборатории Щепинского? — спросил я впрямую.
На ее лице мелькнуло выражение досады, но она мигом его подавила: вопрос свидетельствовал, что мой боевой дух никуда не годится, и, следственно, ее задача — попытаться поднять его.